До боли.
Пульсация.
Вжуууум… вжууууум…
Будто этот звук пробивался прямо в рану. Мне хотелось закрыть уши, но я не могла пошевелиться. Тело стало тяжёлым, как мокрая ткань. Дверь снова распахнулась – теперь грубо, профессионально. В коридоре зашуршали быстрые шаги.
– Где пострадавшая?
– Вот! Вот она! Девочка моя…
Чужие голоса, резкие, сухие.
– Давление падает.
– Срочно на носилки.
– Перекрыть кровотечение!
Кто-то приподнял меня – ощутила холод металлического лотка под спиной.
Я хотела сказать: «Не надо».
Хотела шепнуть: «Оставьте. Я всё равно только мешаю».
Но из горла вышел лишь хрип.
Пока меня несли по лестнице, мир дёргался рывками – свет, тени, ступени.
Всё было как в плохом кино, где плёнка рвётся.
И где-то в глубине сознания раздался тихий, ледяной голос – мой собственный:
Ты этого не заслуживаешь.
Ты сама виновата.
Ты давила на него.
Ты резала себя, чтобы он испугался.
Ты играла чувствами.
Ты была невыносимой.
Ты была слабой.
Слова падали внутри черепа, как камни, один за другим.
– Давление 70 на 40…
– Теряем её.
– Быстрее, ребята!
Сирена завыла снова.Теперь прямо над мной.Пронзительно.
Как будто мир кричал, пытаясь удержать меня за волосы, за кожу, за остатки жизни. А я лежала и думала:
Почему вы меня спасаете?
Я же сама всё разрушила.
Я сама себя сюда привела.
Я не стою этих усилий.
Глаза закрывались.
Мир дрожал, как стекло перед падением.
Голоса становились всё дальше:
– Девочка… девочка, держись…
– Капельницу!
– Быстрее, она уходит!
Сквозь гул сирены, через голоса, что тянули меня обратно в мир, которого я уже почти отпустила, я слышала только собственное дыхание – рваное, тонкое, как плёнка на зимнем стекле. Меня поднимали на носилки, кто‑то говорил: «Пульс есть», кто‑то держал мою руку, но всё это казалось слишком далёким, будто происходило не со мной.
Глаза закрывались сами. Тело качало, мир уносился куда‑то вверх, становился туманным. И в этом тумане я вдруг подумала – тихо, без истерики, без пафоса, просто как факт:
«А может, им лучше, если я всё-таки не проснусь».
И мысль эта была пугающе спокойной, такой ровной, что даже мне самой стало холодно. Будто это сказала не я, а какая‑то детская часть, замёрзшая внутри навсегда.
Глава 2 Кащенко
Я смотрела на себя сверху.
Лежала на носилках, бледная и неподвижная, и это было одновременно ужасно и странно спокойно.
Мои глаза почти закрыты, но сознание оставалось, как будто спрятанное за непрозрачным стеклом.
Я видела медсестру, которая осторожно держала мою руку, будто боясь её сломать, и доктора, который проверял пульс и приговаривал:
– Давление держится… держим, держим её…
Мир вокруг был расплывчатым, звуки глухие, как будто сквозь толстую стену воды.






