Не резко.
Не драматично.
Просто память перестала удерживать формы.
Эмоции ослабли.
Варианты рассыпались, как плохо закреплённые файлы.
И осталась тишина.
Резко – как будто щёлкнули выключателем – всё это исчезло.
Не жизни.
Не варианты.
Даже не память о них.
Просто пусто.
Я открыла глаза.
Белый потолок. Слишком близко.
Ритмичный писк – сначала как шум, потом как смысл.
Грудь не слушалась. Воздух входил и выходил не по моей воле.
Во рту – что-то чужое, жёсткое. Я попыталась вдохнуть глубже и поняла: я под ИВЛ.
Тело было не моим.
Оно было разобрано на функции.
Трубки. Провода. Катетеры. Датчики.
Я вся была подключена – как прибор, который забыли выключить.
И в этот момент накатило.
Не эмоция.
Не чувство.
Поток.
Мысли хлынули, как бронепоезд – тяжёлый, слепой, уверенный, – он ехал, не замечая рельсов, не замечая преград, не замечая меня. Он просто шёл сквозь.
А вдруг ничего не было?
А вдруг я просто проснулась?
А вдруг это всё – наркоз, бред, фантазия?
Мне вдруг показалось, что я снова шестнадцатилетняя.
Что я только что очнулась после того, как порезала себя.
Что всё остальное – работа сознания, которое не выдержало.
Но воспоминания давили.
Они не выстраивались в линию.
Они накрывали слоями.
Стыд – липкий, плотный.
Отвращение – к себе, к телу, к воспоминаниям, к тому, что я позволяла, делала, принимала как норму.
Ужас – не от боли, а от осознания, что это было реально.
Желание исчезнуть – не пафосное, не театральное, а простое и усталое: пусть закончится.
Я хотела вырвать из себя всё это.
Сорвать трубки.
Отключить аппараты.
Умереть ещё раз – уже окончательно.
Но тело не слушалось.
Руки были тяжёлыми, будто не мои.
Пальцы едва дрогнули – и всё.
Сил не было даже на панику.
Я могла только лежать и думать.
И этот поток мыслей не останавливался.
Он не спрашивал, готова ли я.
Он не щадил.
Я была заперта внутри себя – впервые по-настоящему.
Без Фильтра.
Без скрипта.
Без роли.
Просто я.
Живая.
Подключённая к машине, которая решала, дышать мне или нет.
И это было страшнее всего.
Больно стало потом.
Не сразу.
Боль пришла волной, когда сознание окончательно закрепилось в теле, как будто меня насильно вернули и забыли предупредить.
Это была не острая боль – на неё нужны силы.
Это была тотальная. Фоновая. Вездесущая.
Она не имела пика и не имела края.
Я не кричала. Не плакала. Не могла.
Слёзы – это роскошь живых тел, а моё тело пока что только функционировало.
Врачи собирали меня буквально по кускам.
Я это знала не потому, что видела, – потому что чувствовала.
Каждое прикосновение отзывалось эхом, как в пустом ангаре.
Иногда казалось, что я слышу, как они говорят, но слова не складывались в смысл – только интонации, только ритм чужой уверенности.
Использовали жучков. Много.
Гораздо больше, чем в прошлый раз.






