Они входили в тело волнами – микроскопические, холодные, безразличные.
Они не лечили – переписывали.
Сшивали. Заполняли. Выжигали и отстраивали заново.
Но теперь было сложнее.
Повреждений было слишком много.
Множественные ушибы – тело было как карта катастроф.
Сломанный нос – дыхание долго не хотело становиться моим.
Половины зубов не было – язык всё время натыкался на пустоту, как на доказательство.
Тяжёлое повреждение мозга – память путалась, как провода в коробке.
Пробитый череп – факт, произнесённый спокойно, будто речь шла о трещине в стене.
Иногда я исчезала.
Не теряла сознание – выпадала.
А потом возвращалась туда же, в боль, как в плохо освещённую комнату, где мебель расставлена неправильно.
Я не боялась.
Не злилась.
Не сожалела.
Во мне не было сил даже на вопрос зачем.
Я просто позволяла им делать свою работу.
Позволяла телу снова стать чем-то цельным.
Позволяла боли быть – потому что сопротивление требовало энергии, которой у меня не было.
В какой-то момент я поймала себя на странной мысли:
если меня так тщательно собирают, значит, я зачем-то всё ещё нужна.
И это было единственное, что имело значение.
Я восстанавливалась медленно,сначала голос,он был не мой будто чужой но все же я могла говорить,потом смогла даже вставать с кровати смотреть на себя в зеркало и рыдать от ужаса который в нём отражался.
Митра пришёл позже.
Я увидела его – и впервые за всё время во мне поднялась злость. Настоящая, горячая, человеческая.
– Прости, – сказал он.
И это прозвучало хуже, чем если бы он ничего не сказал.
– Ты должен был быть там, – сказала я. Голос сорвался. – Ты знал, какие они бывают.
Он не отвёл взгляд.
– Да, – ответил он спокойно. – Я допустил ошибку.
Ошибка.
Меня убили – и это ошибка.
– Воланд сошёл с ума, – продолжил он. – Он стал опасен для системы. Сейчас он мёртв.
Я почувствовала не облегчение, а пустоту.
Его смерть ничего не исправляла.
– В твоём теле был датчик, – сказал Митра. – Он сработал, когда удары вышли за допустимые параметры. Мы успели.
– Я умерла, – сказала я.
Он помолчал секунду.
– Клинически – да. Функционально – нет.
Мне захотелось рассмеяться, но вместо этого подступили слёзы. Настоящие. Горячие. Я ненавидела себя за них, но остановиться не могла.
– Контракт изменён, – сказал он, давая мне время, но не слишком много. – Не десять лет. Четыре. По техническим причинам. После этого ты свободна.
Свободна.
С телом, которое ломали.
С памятью, которая не стирается.
– Ты будешь жить безбедно, – добавил он. – Без витрин. Без клиентов. Без фильтра.
– А если я не хочу жить вообще? – спросила я.
Он посмотрел на меня внимательно. По-настоящему.
– Тогда это будет твоё решение, – сказал он. – Но уже не наше.
Когда он ушёл, боль осталась.
Эмоции остались.
Память осталась.
Ничего не было приглушено.






