ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Безупречность начинается там — где кончается человек. Что значит быть самим собой в мире, где границы между властью, телом и душой размыты? ... Когда совершенство становится мерилом ценности, а правила чужой игры — законом жизни, остаётся ли место настоящим эмоциям, выборам и свободе? Эта книга о том, как найти себя там, где кажется, что всё предопределено, и о том, что даже в самых строгих рамках можно услышать собственный голос. Мир, в котором каждый шаг — испытание, а каждая встреча — возможность понять, кто ты на самом деле.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я не задала вопросов. Взяла шприц сама. Это тоже было частью ритуала – иллюзия контроля. Иллюзия того, что я всё ещё субъект, а не просто удачно восстановленный объект.

Игла вошла в бедро. Я нажала на поршень.

Я ждала.

Ждала тишины. Отсечения. Привычного холода внутри, когда всё лишнее уходит, а остаётся только функция.

Ничего не изменилось.

Сожаление осталось. Мысли остались. Память о Мурке – его голос, как он сидел рядом в палате, неловко, будто боялся занять слишком много места в моей жизни, – всё это было со мной. Настоящее. Острые края не сгладились.

Я ничего не сказала.

Митра смотрел вперёд, на дорогу. Для него всё выглядело штатно. Инъекция введена. Протокол соблюдён. Значит, проблема отсутствует.

Я отвернулась к окну и позволила внутреннему голосу говорить самому с собой.

Если ты выпадаешь из системы – она не отпускает.

Неважно, где ты: в подвале, в особняке, в морге или уже под землёй. Она найдёт. Достанет. Соберёт заново – кость к кости, нерв к нерву, память к памяти. Не из жалости. Из принципа.

Система не терпит пустот.

Если ты ещё дышишь – ты обязана функционировать.

Если не дышишь – значит, тебя оживят ровно настолько, чтобы ты снова могла выполнять задачу.

Выхода нет. Есть только временные сбои, которые называют смертью.

Митра заговорил, не глядя на меня:

– Контракт остаётся. Четыре года. Потом исчезнешь. Без шума. Без хвостов. Будешь жить и не знать бед.

Я кивнула. Это был правильный жест.

Машина ехала дальше. Город принимал нас равнодушно. А я сидела внутри сломанного механизма, который по документам всё ещё работал идеально – и понимала, что самый опасный дефект уже не обнаружить ни одним датчиком.

Я чувствовала.

Рутина началась незаметно. Не было щелчка, не было перехода. Просто однажды я снова оказалась в платье, в машине, в отеле. Всё вернулось на свои места – кроме меня.

Я работала. Формально – так же, как раньше. Те же перелёты, те же адреса, те же люди с правильными часами и пустыми глазами. Банкетные залы, частные апартаменты, закрытые лифты. Всё было отрепетировано до автоматизма.

Разница была в том, что теперь я всё понимала.

Фильтр лежал в сумке. Иногда – в кармане пальто. Я знала, где он, как будто это было оружие, которое я решила не доставать без необходимости. Я использовала его только тогда, когда видел Митра. Или когда того требовал протокол. Коротко. Аккуратно. Ровно столько, чтобы внешне всё совпадало с ожиданиями.

В остальное время я оставалась собой. Если это вообще можно было так назвать.

Я играла роль Витрины. Очень хорошо играла – лучше, чем раньше. Потому что теперь это было именно игрой, а не состоянием. Я знала, где улыбнуться, где замолчать, где опустить глаза. Я знала, в какой момент мужчина хочет видеть во мне отражение своих фантазий, а в какой – пустоту.

Клиенты были разными.