Когда я проснулась, первое, что почувствовала – чужое дыхание внутри себя.
Грудная клетка поднималась и опускалась рывками, будто воздух застревал где-то в середине. Каждый вдох был неправильным. Неправильным я.
Свет бил в глаза резкими квадратами от ламп на потолке.
Голова гудела так, будто в нее положили работающий трансформатор.
Во рту – металлический вкус крови и пластика.
Губы треснуты.
Горло саднило от трубки ИВЛ.
И я сразу поняла:
я всё ещё жива.
Это осознание ударило так сильно, что у меня буквально свело живот.
Тело было тяжёлым, как будто меня залили бетоном.
Но внутри – наоборот, пустота и бешеный холодный вихрь.
Тревога рванула меня изнутри так сильно, что на секунду я подумала, что снова умираю.
Сердце колотилось, как птенец в коробке.
И только одна мысль прорезала шум в голове:
Сейчас. Надо прямо сейчас. Кончить всё. Выпрыгнуть. Уйти. Иначе я снова буду жить.
Встать я не могла – мышцы дрожали под простынёй, как у старухи.
Но взгляд цеплялся за окно – оно было рядом, почти в пределах руки, если бы у меня вообще была сила поднять эту руку.
Окно манило.
Белая рама, матовое стекло, за которым тёплый воздух зимнего утра.
Там было спасение.
И мне казалось: если бы я просто выкатилась из кровати, проползла пару метров, встала хотя бы на колени – я бы смогла открыть его головой, плечом, чем угодно.
Но тело не слушалось.
Каждый вдох был паникой. Каждый выдох – отчаянием.
Я пыталась поднять руку. Пальцы дрожали, как после холода. Рука упала.
Я попыталась сесть – и боль прошила шрам, боль жгучая, как будто по ткани тела прошлись каленым ножом.
Голова закружилась.В глазах поплыло.
И я поняла: Даже умереть я не способна.
Эта мысль накатила так сильно, что всё внутри стало пустым и гулким, будто меня ударили по сердцу изнутри.
Слёзы пошли сами, без звуков, без рыданий – просто текли по вискам, растекаясь на подушке.
Я шептала – не голосом, а дыханием:
– Отпусти… пожалуйста… отпусти…
Но никто не отпускал.
Мир держал меня, как будто кто-то огромный, невидимый схватил за ребра и тянет обратно к жизни, которую я не просила.
Где-то в палате зашуршали шаги.
Я попыталась закрыть глаза, сделать вид, что сплю – но тревога не позволяла.Она разъедала меня изнутри, как кислота.И в этой кислоте я медленно, мучительно приходила в себя, понимая:
это только начало.
Два месяца в этой обычной больнице прошли так, будто кто‑то постоянно нажимал «повтор». Утро, серое окно, запах хлорки, чьи‑то шаги за стеной. Я сначала даже не чувствовала себя живой – лежала, будто всё ещё под тем же наркозом, в котором меня зашивали. Тело медленно включалось обратно, и это было не возвращение, а скорее сборка из обломков.
Я знала, что меня потом переведут в психиатрическую. Это говорили шёпотом, но достаточно громко, чтобы я слышала. И я… даже не боялась.






