Он заметил её взгляд и судорожно – будто болезненно – дернулся, как тогда, на окне у бабушки Нины на юбилее, только сглаженно. "Что с ним? Может, больной?"
Гена тем временем тащил на кухню бумаги с работами Жанны, она обычно их распечатывала в двух экземплярах; работала она по старинке, на печатной машинке, хотя компьютеры начинали уже появляться в домах их знакомых и школьных друзей Владика, им до компьютера ещё было далеко. Гена готов был хвастаться всем, не только своими личными приобретениями и достижениями, он хвастался и женой, и её делами и трудами, и сыном, его маленькими делами и успехами, – и чем больше он хвастался, тем меньше повода у него оставалось для настоящей гордости, а сами поводы для хвастовства становились всё слабее и мизернее.
***
Вскоре коньячная бутылка опустела. Генка сказал:
– Жень, достанем водку?
– Доставай.
– Женя? Почему Женя? – чуть не поперхнулся Герман, – Жанна же, – он раньше слышал, как муж назвал супругу "женуль", но это было понятно, а имя "Женя" вызвало у него недоумение.
– Потому что жена и Жанна равно Женя. В одном слове обе, – засмеялся Генка, доставая из холодильника сильно початую бутылку водки. Герман как-то механически поднял снова наполненную уже дешевой водкой свою рюмку и выпил, не ощутив особой разницы. Жанна от водки отказалась, ушла из кухни. Генка опять напивался, ей было неприятно. Его уже несло, порол он чушь и, конечно, хвастался всё более заплетающимся языком. Когда говорили о литературе, он называл эпос Толкиена "Мариллионом", восторгался "Войной и миром" писателя "Толстова", путал все имена и названия. "Шинель" у него написал Горький, частью он действительно не помнил этих вещей, а частью придуривался, у них с Жанной можно было так, сказать слово, похожее на то, которое требуется, и знать, что тебя поймут, но тут был чужой человек, а Генка вел себя слишком по-свойски… Герман с легкой насмешливой улыбкой посматривал на него, наблюдая Генкины потуги выглядеть начитанным и продвинутым в литературе человеком, а Жанне было стыдно. Не умеет вести себя с посторонними людьми, не хватает самоуважения. Унизительно выглядели эти несмешные коверканья, которые вот сейчас, в этом разговоре были совершенно неуместны… Но когда он назвал Пьера Безухова "калорийным персонажем" вместо "колоритный", Герман просто рассмеялся:
– Да, калорий в нём много, очень калорийный. И питательный.
Когда она вернулась на кухню, Генка был уже хорош, а Герман выглядел совершенно трезвым, только взгляд его стал каким-то блестяще острым. Он попросил взять домой почитать книгу, которая так нравилась и Жанне, и Гене, "Сильмариллион", пока Жанна еще сидела с ними, они долго и восторженно её обсуждали.






