Во время проведения этой газовой атаки я воочию убедился в правоте народной мудрости что своё не пахнет. Пока все без исключения пытались дышать через раз, а молодые лейтенанты мужественно пытались заглушить, так не вовремя проснувшийся у них повышенный рвотный рефлекс, капитан Вязовскин даже бровью не повел! Чувствуя с одной стороны неподдельное восхищение выдержкой и самообладанием нашего начфина, а с другой, я всё же чувствовал некоторую спёртость воздуха в данном помещении, несмотря на так вовремя устроенный сквозняк. Мои глаза не по-детски щипало.
Не обращая внимания на прямо скажем, удушающую атмосферу, наш замполит объявил технический перерыв на полчаса. Все присутствующие дружно ломанулись на выход, создав у дверей нешуточную давку. Спустившись со второго этажа и выйдя на улицу, многие были похожи на рыб, волею судьбы выкинутой на берег. Вдохнув чистого и прохладного вечернего воздуха, многие товарищи коммунисты не обращая никакого внимания на свое партийное начальство крайне эмоционально начали выражать свое отношение к произошедшему.
Молчали только я и комполка. И если я молчал, потому что знал об этой особенности организма своего однополчанина и морально был готов, то полковник Сталинин молчал, постепенно приходя в себя, к его чести вынужден признать довольно быстро. А потом он начал говорить. До этого момента, я был твердо уверен, что знаю, говоря по научному обсценную лексику и умею ей пользоваться. Но наш командир в течение буквально пары-тройки минут решительно и безповоротно разуверил меня в этом убеждении.
Как всем известно базисных матерных слов крайне мало, еще меньше, чем нот, но наш полковник с первого же произнесенного им слова взял такой невообразимый импровизационный темп, он настолько искусно исполнил свою полностью нецензурную симфонию, до такой степени художественно отнесся к словообразованию, что мы все как один замерли в каком-то щенячем восторге, буквально открыв рты, панически боясь пропустить хоть одно слово. Он закручивал ругательства в такие многоэтажные витиеватые спирали, так плел кружева проклятий, персонально отмечая отборной бранью всех Лешиных родственников в прошлом, будущем и настоящем, поносил каждую отдельную анатомическую особенность его лица и тела, не забыв проклять его машину, квартиру, и не забыл покрывать черной хулой сам факт его появления на белый свет. После такого ознакомления со столь виртуозной, филологически идеально выверенной бранью, где не было нарушено ни одно спряжение глагола, ни одно склонение числительного, где ни один падеж не мог пожаловаться на неправильное употребление, я с горечью понял, что вот он неприступный для меня лингвистический Эверест, который мне наверное никогда не покорить.






