Они ведь говорят то, что будет угодно слышать вопрошающему. — произнес Мехлис. — И говорят так, потому что боятся наказаний и не хотят создавать себе лишние трудности. Привыкли за многие столетия. Усиление классовой борьбы привело к тому, что мы заняли место тех, с кем боролись. Как выразился Тухачевский: «В благом устремлении „победить дракона“ всегда есть опасность занять его место после победы». Причем «мы» — это не рабочий класс, а, фактически, только и исключительно партия. По «Статистическому временнику» 1866 года, дворян личных и потомственных насчитывалось около миллиона. Их поддерживало шестьсот тысяч духовенства и четыре миллиона военных. Это жутко осознавать, но, получается, что мы…
— Хватит! — У Сталина глаза сузились. Он с едва скрываемой яростью посмотрел на Мехлиса, а потом вдруг остыл. — Это Тухачевский нарыл где-то эти цифры?
— Да. Я перепроверил. Все верно.
Сталин встал из-за стола и не спеша прошел к окну. Расстегнул ворот на френче и вдохнул свежий вечерний воздух.
— Что еще он подметил?
— Ничего крупного. Детали, мы ведь с ним обсуждали разные вопросы. Эта идея раскола — главное и ключевое его наблюдение по внутренней политике, что он смог сделать.
— Вы понимаете, что значит этот факт? — Берия и Мехлис молчали, а Сталин, спустя несколько секунд, продолжил. — Это значит, что мы стали врагами в собственной стране, — он повернулся, его глаза пылали от злости и ярости, но лицо оставалось невозмутимым. — Мы начали строить дом, даже не озаботившись тем, чтобы подготовить фундамент.
— Мы были и есть доктора, — тихо произнес Мехлис, — которые пытаются излечить больной организм.
— А организм воспринимает нас как инфекцию, которой его заразили и не дают излечиться. Смертельно опасную инфекцию. — Сталин потел пальцами виски. — Мы можем продолжить бороться и, в итоге, сломим сопротивление. Но…
— Но Советский Союз так ослабнет, что не сможет бороться с внешними врагами, которые немедля попытаются его уничтожить. — Продолжил слова Сталина Берия.
— Верно. Один большой и многоликий враг, как внутри, так и снаружи.
— Вы правы, — спокойно, но холодно произнес Берия. — Со сведениями Тухачевского о крестьянах я тоже ознакомился. Кое-что проверил. Он прав. Но аналогичная ситуация вырисовывается не только в селе. По ряду донесений рабочие, прежде всего коммунисты, ропщут на руководство. Они считают призывы к порядку и дисциплине, которые мы сейчас стали звучать на производстве в довольно решительной форме, контрреволюцией и подбивают других рабочих саботировать распоряжения сверху. Их риторика сводится к тому, что повышение дисциплины есть ущемление прав рабочих. То есть, рабочий главный на заводе или фабрике и ничто ему не указ. Он ее хозяин.






