Вчера ему звонили из наркомата, сообщали о радостном событии и провели небольшую очередную провокацию — предлагали прислать новенький Газ-М1[1], который только начали выпускать малыми партиями, Но Тухачевский решил не искушать судьбу и отказался, сославшись на то, что ему хватает и Газ-А. Разумная умеренность в быту, стремящаяся к аскетизму и работа в команде — вот те два ключевых ориентира, которых Михаил Николаевич решил придерживаться в дальнейшем. Слишком отчетливо в его голове стояли картинки судебных процессов второй половины тридцатых годов, когда при обыске у старшего командного состава армии находили приличное количество предметов роскоши и вещей, не вписывающихся в облик строителя коммунизма. Этот подход, конечно, не спасет в случае чего, но важным кирпичиком очень даже выступит. В конце концов, если вождь народов ходит в обычном френче и весьма умерен в быту, то его маршалу уж точно неуместно проявлять большую пышность.
Накануне они всей семьей гуляли в парке «Сокольники» и когда дочка убежала к аттракционам, Тухачевский отвел супругу чуть в сторону от гуляющей публики, и у них состоялся серьезный разговор.
— Пойми, Нин, — говорил он ей на ушко, — ситуация очень опасна. Мы теперь с тобой на виду. Даже дома. Даже ночью.
— Как это?
— Нашу квартиру прослушивают. За нами наружное наблюдение. Обрати внимание на неприметного мужчину возле второй колонны. Он за нами присматривает последние полчаса. Думаю, скоро он сменится, чтобы не примелькался.
— Почему? Что ты такое натворил?
— Нин, это долгая история. Я пробую заручиться доверием товарища Сталина. Он мне не верит из-за моих старых игр. Но я его смог заинтересовать. Теперь нам с тобой нужно стать образцовой советской семьей. Соберись! От этого зависит не столько моя карьера, сколько наша с тобой жизнь. Даже Светлана находится под ударом.
— А ты не можешь все бросить?
— Уже нет. Он, — Михаил Николаевич многозначительно поднял брови вверх, — не прощает малодушия. У нас с тобой теперь только две дороги: или стать образцовой советской семьей, или умереть. Я слишком заигрался.
— Что же ты такое натворил? — Задумчиво покачала головой Нина Евгеньевна.
— Поверь, лучше тебе не знать. Да и неважно это. Ты поняла меня? Все правильно сделаешь?
— Постараюсь, — тяжело вздохнув, сказала она.
— И помни, мы-то умрем, это ладно, но и Света может пострадать.
— Образцовая советская семья? — С усмешкой произнесла жена. — Значит эту… — она поджала губы, — ты теперь выставишь[2]?
— Переведу, — пожевав губы несколько секунд, произнес Тухачевский, — увольнять ее нельзя, это вызовет подозрение. Просто переведу куда-нибудь, а себе подберу какого-нибудь парня, чтобы даже слухов нельзя было пустить.
— И все?
— И все. — Улыбнулся Тухачевский.






