ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я погиб, прикрывая отход своих бойцов, а очнулся в теле легендарного артиллериста, который в одиночку остановил танковую колонну вермахта ценой собственной жизни. Теперь у меня есть реальный шанс изменить историю. Боевой опыт современности, знание будущего и умение побеждать — мои главные козыри. Но впереди самые тяжелые годы войны. ... Фрицы уверены, что сломят Красную армию за несколько месяцев. Они еще не знают, что их уже ждет человек, который умеет превращать в оружие всё, к чему прикоснется. Теперь им противостоит настоящий «Мастер огня».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ушат в углу, деревянный ковш на печке, веники на стене — сухие, прошлогодние, пыльные. Печь давно не топлена, а от банного духа остался только запах сырости и гнили. Свет в бане, пробивающийся сквозь маленькое, затянутое грязью оконце – серый и тусклый, как в пасмурный осенний день.

Старик всё так же сидел на полу, поджав под себя одну ногу — вторую он держал странно вытянутой и скрюченной. Похоже на старую травму или ранение. Одежда — чистая, но весьма залатанная рубаха на выпуск, поверх которой была накинута облезлая меховая безрукавка, темные портки и старые стоптанные сапоги со сморщенными голенищами. Волосы седые, редкие, сквозь которые просвечивала розовая лысина. Лицо — обветренное, кирпично-красного цвета, нос картофелиной с синими прожилками.

— Ты кто такой? — спросил я.

Старик раскрыл было рот, но я прижал указательный палец к своим губам:

— Только тихо, старый! Кто ты? – повторил я свой вопрос. – И где я?

Он сглотнул, кивнул, и я убрал руку.

— Я-то хто? – переспросил старик, мелко тряся головой. - Я-то, соколик, дед Трофим, — зашептал он, оглядываясь на дверь, словно боясь, что кто-то его услышит. — А ты... ты это, сынок, в бане. У меня в бане. Я тебя... – старик отчего-то замялся. — Я, ить, тебя здесь обмывал, - наконец произнёс он. - Мёртвого…

— Мёртвого? — Я нахмурился. — Как мёртвого? Я же живой… кажись…

Старик бодро перекрестился ещё раз, и меня, заодно, тоже осенил крестным знамением.

— Когда тебя ерманцы притащили, ты мертвее мёртвого был. Уж мне-то в своё время повоевать пришлось. И с ерманцем в Империлистическую, и потом – в Гражданскую… где ногу-то мою тю-тю… Точно не жилец ты был - у меня глаз-алмаз. Да и остыл уже мальца… Приказали, ироды, обмыть тебя, соколик, и могилу вырыть. Вот я тебя, значит, в баню-то и принёс, обмыть-одеть... Шоб на тот свет хотя бы в чистом исподнем ушёл… А ты... ты чего-то воскреснуть вдруг решил... – Нервно всплеснул руками старый, как будто я его в этом обвинял.

— Подожди, дед Трофим, какие ерманцы? – уточнил я у старика. — И вообще, год какой на дворе? Месяц?

— Так знамо какой – средина июля сорок первого, - произнёс старик. – Фриц, почитай, ужо почти месяц нашу землю топчет!

Я пораженно замер. Сорок первый? Июль? Это как же меня сюда занесло? Или… Я поднял руки к лицу и с изумлением уставился на них - руки были не мои. Эти, «новые», куда уже моих широких «лопат» и явно моложе. Пальцы длиннее, кожа светлая, почти белая, но местами покрыта тёмными пятнами — въелась какая-то гарь.

На тыльной стороне правой руки — большая родинка, которой я никогда не видел. Ногти обкусанные, неровные, под ними — чёрная грязь. Я дрогнувшей рукой провёл рукой по лицу - тоже не моё. Подбородок — острый, скулы — не торчат. Нос — прямой, тонкий, в отличие от моей мясистой «картошки».