Как трофей.
— Она откажет, — отмахнулся Сахи-Давуд. — Форты — новый козырь. Она и Васильков с ними не расстанутся.
— Форты без перетока — бронированные куски металла с одним стволом. Половина из них мертва. Это не козырь — сейчас это обуза, которую она тащит из гордости. Предложи ей выбор: волочить мёртвое под нашими стволами до «врат» — или отдать мёртвое и увести живое. Тем более в «Сураже» таких ещё тысяча…
— Экипажи? — Гелен.
— Пусть забирают и переводят на уцелевшие вымпелы. Но корпуса, оборудование, вооружение — наше. Два десятка русских кораблей для султана, включая линкоры. Несколько фортов Константинова Вала — оружие, которого у Порты нет и которое наши инженеры разберут до болта. Мы возвращаемся с тем, что можно показать двору. А живой Бозкурт, возвращённый из плена, — стоит дороже.
— Откуда уверенность, что она согласится? — Сахи-Давуд, с упрямством, в котором оставалось больше обиды, чем довода.
— Потому что я видел, как она торговалась. Для Хромцовой и вообще для русских люди — не ресурс, а цель. Корабли отдаст, если сохранит экипажи. А если нет — мы в том же положении. Не хуже.
Гелен молчал. Пальцы прошлись по бороде — раз, другой, третий. Рейс не торопил: давление — не его метод, тем более с Геленом, чьё согласие значило больше, чем горячность Сахи-Давуда. Тишина длилась — пять секунд, десять, — и в ней было слышно только потрескивание помех в голограммах.
— Дерьяоглу, — тихо произнёс Гелен наконец. — Двадцать с лишним потерянных вымпелов. Тысячи наших людей. Это — «объяснимые» потери?
— Это потери, за которые мы привезём командующего живым. — Рейс посмотрел на Гелена прямо, без уклонения, без дипломатии. — Ты знаешь вариант, при котором все три наших головы остаются на плечах?
Гелен не знал. Это читалось по лицу — по тому, как разгладились морщины на лбу, как пальцы остановили движение по бороде. Решение было принято — не умом, а тем инстинктом самосохранения, который у профессиональных царедворцев развит не хуже, чем тактическое чутьё.
— Допустимо, — произнёс он. Одно слово. Достаточно.
Сахи-Давуд — не кивнул. Но и не возразил. Челюсть напряглась — и расслабилась. Контроль — тот самый, которому учат в турецких военных академиях: не согласие, но подчинение решению, принятому старшими.
— Принимаю, — произнёс он наконец.
На секунду — не дольше — в воздухе повисло нечто, похожее на облегчение. Не радость, не удовлетворение — только выдох трёх людей, нашедших решение, при котором все трое доживут до следующего назначения.
Рейс выпрямился и потянулся к панели связи. Пальцы, уже нацелившиеся на кнопку канала к Хромцовой, замерли на полпути. Панель мигнула — входящее соединение. Не от русских. Не от кого-либо, кого ожидали.






