Не для того, чтобы помахать Камилю, и не для того, чтобы его увести, просто чтобы украдкой на него взглянуть. Я надвинул фуражку на глаза. Я был настороже. Дети умнее спесивых взрослых.
Они шли маршем, пятьдесят несчастных, выряженных юнгами из Высшего военно-морского училища. Отглаженные матросские блузы, береты с помпоном и ремешком, трубы, флейты, военные барабаны. Они так стучали по земле деревянными подошвами, словно хотели ей отомстить. Глаза у меня защипало от слез, я чуть было не отвернулся. Брийя-Придурок и Малыш Мало были по-прежнему среди них, косились на деревенских детей, смотревших, как они шагают. Я поискал глазами Камиля. Безуспешно. Его похожая на яйцо голова, тощие ноги, его взгляд испуганного зверька, его манера с серьезным видом дудеть в свой инструмент – всего этого мне недоставало. Когда Жессон поравнялся со мной, я не выдержал. Глупость, бравада, мальчишеская выходка – сам не пойму. Я потеребил язычок велосипедного звонка. Три раза нажал большим пальцем. Дребезжащее приветствие. Он бил в свой военный барабан. Поднял на меня глаза. Приоткрыл рот. И тут же расплылся в улыбке. Я подмигнул ему и вскочил в седло. Он обернулся – вот это было напрасно. Рядом тут же возник Наполеон, рявкнул:
– Смотри вперед!
Жессон застучал еще усерднее, палочки так и мелькали: юный барабанщик, ведущий в атаку наполеоновских гвардейцев. Он промолчит. Но я знал, что после отбоя с ним, надежно укрывшись за его тяжелыми веками, будет Злыдень. Одетый по-воскресному, на велосипеде «житан», он позвонил ради него в серебристый колокольчик и подмигнул – показав, что из этой проклятой тюрьмы можно сбежать.
Несколько месяцев я подумывал покинуть остров. Ронан мне это предлагал. Но что дальше? Никто не ждал меня ни в Майенне, ни в огромном Париже. Не было для меня ни города, ни деревни, ни семьи. Жюль-Один-Одинешенек, вот кем я был. И постепенно я понял, что мой дом – здесь. Там, где есть работа. Я не побирался, я зарабатывал на жизнь. Каждый месяц я платил хозяину за комнату. На моем месте в лодке были следы моих подметок, мне ставили тарелку за семейным столом, наливали стакан в углу бара. Я тут был на своем месте. Я добыл себе свободу, и я понемногу выковывал свое достоинство. Дважды горячечными ночами я возвращался в грот и убивал. В этих кошмарах у капитана Мевеля был мой взгляд. Я убивал с его глазами, он умирал с моими.
Ронану потребовалось три года на то, чтобы полностью меня принять. Из беглого колониста, кулаками и ножом защищавшего свою шкуру, я превратился в обычного рыбака. Стал настоящим юнгой. И полноправным членом его команды, по пятницам получающим плату и свой стакан у «Братьев». И это еще не все. Когда улов был хорошим, он называл меня «сынком».
С Софи было труднее. После смерти Франсиса что-то надломилось.






