Не между нами, в ней. Я поступил так, защищая нас, и она это знала, но я был тем, кто убил ее старшего брата. Прошло немало времени, прежде чем журнал «Детектив» раскрыл подробности убийства.«Тридцать один ножевой удар», – написал журналист. Судебно-медицинский эксперт говорил о«настоящей резне», об«опасном помешательстве» . Тридцать одна рана. Собственно, почему бы и нет. Я втыкал в него нож, закрыв глаза. Избавлялся от напасти. А потом все забыл. Мысленно расчленил хаос и сложил из него убийство, которое меня устраивало. Одна дырка здесь, две там. Хирургические разрезы. Вероятно, это было не так. По словам врачей, я его искромсал. Софи видела перед собой мясника – в гостиной, в порту, за кофе воскресным утром. Мальчик, которого она лечила в колонии для несовершеннолетних, стал мужчиной, который растерзал ее брата. За ужином я каждый раз чувствовал ее взгляд на моей руке. На той, что держала нож.
Панчо утратил вкус к жизни. Когда мы чокались, он уныло поднимал стакан, а к наваристой котриаде едва притрагивался. На борту он увиливал от вытягивания сетей и греб вяло. На суше он нас избегал. Даже меня, которого прежде ласково называл разбойником.
Однажды, когда мы возвращались в порт, Ронан сказал ему:
– Баск, ну сколько можно!
Капитан грустил из-за него, из-за нас всех.
Уже почти год вся команда вместе с баском переживала черные времена его родины.
Июльским утром 1936 года он шагнул в лодку вместе со своей яростью. Впервые он никому из нас не улыбнулся, не пожал руку. Испанские военные в Марокко подняли мятеж. Он говорил, что это только начало, и был прав. Когда первые казармы восстали против Народного фронта, баск выместил на нас злобу:
– Вам ни до чего нет дела, кроме сардин!
Ронан ему напомнил, что наша жизнь зависит от этой работы.
– Плевал я на вашу работу, – скривился Панчо.
На красный платок Алена баск отвечал черным платком. Он был анархистом. «Либертарием», как он говорил. Он купил в Киброне старый радиоприемник, починил его и настроил на короткие волны, чтобы ловить официальное радио республиканского правительства. Каждый вечер в 21:20 он устраивался рядом с приемником и ловил «Голос Мадрида» на волне 30,43 м. И каждое утро поднимался на борт более осунувшимся и расстроенным, чем накануне.
А в тот день, 29 апреля 1937 года, баск неподвижно сидел на гребной банке. С мокрым от слез лицом. Бледный после бессонной ночи. Я сел вместо него на весла.
За три дня до того гитлеровские и фашистские самолеты разрушили город в его стране. Не имевший никакого стратегического значения. По радио говорили, что немецким бомбардировщикам и итальянским истребителям был дан приказ запугать население. Панчо не понимал, как человек может сбрасывать бомбы на детей. Я впервые услышал, как он выплюнул имя Франко.






