Головы не поднимал, ходил, прижимаясь к стенам, соглашался на любую тяжелую и грязную работу, и единственной его радостью в жизни было дудеть в кларнет в духовом оркестре. Камиль Луазо был сиротой. В чем состояло его преступление? Родители бросили его, двенадцати дней от роду, ночью подкинули младенца в пеленках к дверям собора Сен-Корантен в Кемпере. Вот за это его и заперли здесь в двенадцать лет – до совершеннолетия. Потому он и жил, не поднимая глаз.
Шотан прицепился к самому слабому.
Приподнял ему подбородок рукоятью плетки:
– Ну что, ангелочек? Шкодим, прячась за спинами старших?
Луазо опустил голову.
– Хочешь заночевать на улице?
Тот мотнул головой. Дождь барабанил по его бритой макушке.
Надзиратель оглядел нас. Прочистил горло.
– Пусть вместо вас накажут эту жалкую девчонку, так, да?
Я опустил голову.
– Это устроило бы того подонка, который не желает признаваться?
Шотан прошелся вдоль ряда. С козырька у него текла вода. Я знал, что он всматривается в каждого из нас. Меня знобило.
– Вот только этого вы не дождетесь.
Я поднял глаза. Надзиратель положил руку на тощее плечо маленького колониста:
– Не дождетесь, потому что Луазо сейчас по-хорошему назовет нам имя того, кто валял дурака, и все пойдут спать. – Он навалился на мальчика так, что не вздохнуть. Наклонился к его опущенной голове: – Назовешь, Луазо?
Молчание.
– Не слышу, Луазо.
Вздох.
– Луаааааааазо? – пропел надзиратель.
И влепил ему пощечину. Неожиданно. Подло.
Мальчик заслонился руками. Он всегда так делал.
Мышиный писк:
– Это Озене, начальник.
Шотан отпустил его. Оглядел свой отряд. Улыбнулся, почесал за ухом.
– Я не расслышал.
– Это Озене, начальник, – дрожащим голосом повторил Луазо.
Озене повернулся к мальчику, дернувшись, как при звуке выстрела. Хотел было шагнуть к нему, но я схватил его за руку.
– Сволочь, ябеда! – заорал Озене.
А потом заложил руки за голову и встал на колени. Мятежник сдался.
На второй лестнице никого не было. Все уже легли спать. Шотан трижды свистнул, вызывая подмогу. Прибежали два надзирателя из второго блока. «Воспитателя», как сказали бы некоторые подлизы, отмеченные за примерное поведение, именно так называлась эта должность после реформы. Исправительную колонию переименовали в дом надзираемого воспитания, а охранников – в воспитателей. «Надзиратель» слишком отдавало тюрьмой. А «воспитатель» навевает мысли о летнем лагере. Они даже сменили полицейские кепи на фуражки. Подбежав, оба встали навытяжку. Один был пьян. Его шатало, глаза блуждали. Шотан указал на Озене:
– Вот этот ночует под открытым небом.
Охранники схватили Озене, подняли. Он не отбивался.
Потом Шотан велел нам гуськом идти наверх, молча.
Самые младшие спали на чердаке, по восемь человек в спальне.






