Она заполняет собой всю голову, и ее невозможно прогнать. Она не уходит, она все время со мной, от нее тяжело в голове и еще где-то глубоко внутри меня. Как от обычной мысли может быть так плохо?
Раньше я не понимала, что значит «ненавидеть». «Любить» понимала, «радоваться» и «огорчаться» тоже понимала. Потому что я все это делала: любила папу, маму и бабушку, радовалась хорошим оценкам, огорчалась, когда что-то не получалось в художке или музыкалке… Но я никогда не ненавидела. Для меня это было просто слово из книг и телевизора. «Как я его ненавижу!» – говорила героиня фильма. И мне было понятно, что она не хочет его видеть и не хочет с ним разговаривать. Короче, он ей не нравится, она его не любит. Но я даже не представляла, как она его не любит! И что при этом чувствует.
А теперь я это понимаю. Я точно знаю, что такое «ненавидеть». Это когда ты хочешь, чтобы того человека больше не было. Совсем не было. Когда ты представляешь, что ты толкаешь его с обрыва. Или запираешь в горящем доме. Или что его сбивает машина… И ты этому радуешься. Тебе хорошо оттого, что ему плохо.
Я не хочу ненавидеть. Это страшно.
И все равно я его ненавижу. Он сам меня научил. Он все сделал для этого. Он крошил мел в мой рюкзак, бросал липкую жвачку мне в волосы, прятал перед уроком мой пенал, тыкал карандашом мне в бок на уроке музыки, и я взвывала громче всех в хоре. Он передразнивал меня, специально шепелявил в тех словах, которые я не могла выговорить. Он звал меня даже не Плюшкой, а Плюфкой. Кричал: «Плюфка, дай перепифать домафку!» И все вокруг хохотали. Он рассказывал всем, что ему противно со мной сидеть, что от меня пахнет свиным салом. Он придумывал всё новые гадости и издевательства.
Как-то в сентябре Мирон запер меня в учительском туалете, и я просидела там двадцать минут. Я не могла кричать, стучать и звать на помощь. Мне было неловко, что я вот тут, в туалете, запертая. Меня случайно выпустила учительница старших классов. Она открыла дверь и с криком отпрыгнула, когда увидела меня на пороге. Мне еще и влетело – и за учительский туалет, и за то, что пол-урока я где-то гуляла, в то время как весь класс писал самостоятельную работу. Хотя было понятно, что я не виновата. Я же не сама себя заперла, ведь щеколда находилась снаружи.
Потом, тоже в первой четверти, Мирон незаметно взял мой телефон и включил на нем будильник. И за десять минут до звонка, в полной тишине, из моего рюкзака заорал диким голосом сумасшедший петух. И до самого звонка весь класс не мог успокоиться, потому что после этого петушиного крика Юлия Егоровна сказала:
– С добрым утром, Головастикова! Просыпайся и клади свой дневник мне на стол.
Потом мне на телефон стали приходить эсэмэски с неизвестного номера. Вернее, номера я так и не увидела, он был засекречен.






