– Вот уж дудки, нечего сюда шастать. Ты мне нужен здоровым, а пока ты больше похож на несвежий труп, хотя по логике вещей это моя задача.
– Не говори так, – не поддерживает он мою шутку – Я думал рехнусь. Я не могу тебя потерять, Лил. Просто не могу.
Мне больно от того, как больно Тео. Хочется обнять его, прижаться всем телом, но пока даже небольшое шевеление вызывает целый спектр неприятных ощущений.
– Я скоро, – говорит он наконец – Люблю тебя.
Тео открывает дверь, чтобы выйти.
– Эй, Тео? – зову я его.
– Да?
– Я бы сделала так снова.
– Я знаю, Лили. В этом вся ты. Но больше такого не случится.
– Люблю тебя.
Тео уходит и вслед за ним появляется папа.
– Дочь, – выговаривает отец дрожащим голосом – Ты нас всех очень напугала.
– Привет, папуль, – выдавливаю улыбку, но скорее потому, что раненый бок начинает скулить побитой собакой, а не потому, что я не рада его видеть.
– Она поплатится за это, – говорит отец и я вижу, как он злится.
Смотрю на отца и до сих пор не верю тому, как сильно он изменился за последние годы. Третий брак и рождение ребенка в зрелом возрасте сделали его совершенно другим человеком. Более спокойным, более… добрым. Он совсем не пьет, с головой углубился в семью. Мне немного жаль, что этого не произошло раньше – при мне или хотя бы при Арчи, но то, что это в принципе случилось, уже огромный шаг вперед. Может, люди и правда способны измениться? Под гнетом обстоятельств или внутренних порывов, но всё же. Ведь и я за последние несколько лет изменилась так, что встреть я сейчас ту Лили из прошлого, как минимум надавала бы ей отрезвляющих подзатыльников, а как максимум – обнимала бы её и плакала, хвалила за то, как она справлялась со всем тем дерьмом, что ей выпало, не опуская рук. Самый тяжелый для меня навык – быть себе другом. Я очень долго к этому шла, но теперь… Теперь я чувствую себя целой. Все кривые дорожки, которые путали меня по жизни вели меня к этому вот моменту.
– Не надо, пап, – отвечаю я и беру его за руку – Всё уже хорошо. У меня теперь будет легальный повод набить еще одну татуировку, чтобы скрыть шрам.
– Неугомонная, – ворчит отец – Итак вся, как полотно расписное.
Я хихикаю. Что-то меняется, а что-то – вечно.
– Не нужно было тебе приезжать, как там Анастейша с маленьким, они, наверное, волнуются.
– Конечно, волнуются! Все в шоке! Я посажу эту суку лет на 20! Ты оклемаешься, мы подпишем все документы и пусть гниет! – кипятится отец.
Отчего-то в его ярости я замечаю теперь и себя. То, что я так долго отрицала и не принимала внутри себя – это как мы на самом деле с ним похожи.
– Нет, пап, – твердо возражаю я – Я не буду ничего подписывать.
– Что? – хмурится отец.
– Пусть жизнь расставит всё по местам. Какой бы она ни была, это мать Пола.






