ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В знаменитом романе «Петровка, 38» сыщики уголовного розыска — полковник Садчиков, майор Костенко и старший лейтенант Росляков — расследуют дело об ограблении сберкассы. Поиски преступников приводят сыщиков в подмосковную деревню, где проживает некий тихий старичок, божий одуванчик… Петровка, 38 Юлиан Семенов В знаменитом романе «Петровка, 38» сыщики уголовного розыска — полковник Садчиков, майор Костенко и старший лейтенант Росляков — расследуют дело об ограблении сберкассы. Поиски преступников приводят сыщиков в подмосковную деревню, где проживает некий тихий старичок, божий одуванчик… Интродукция Интродукция — Слышь, Сань, ты не думай, я умный. Я все под контролем держал. Точка в точку сойдется. Он тут ходит, Сань. Он старый, силы в нем нет, а пистолет — на боку. Иль сменщик его — тот молодой, Сань, но это ничего, он молодой, да глупый. А пистолет нам нужен. Безрукие мы, когда пистолета нет. Слышь, Сань, ты не трясися, не надо, я на риск не хожу, я всегда точно хожу, я все семь раз промеряю… Ты не трясися, не надо, Сань… — Я и не трясусь. — Кассу возьмем на разживу, я ее заметил, кассу-то. А потом у меня два адресочка есть. Профессор и музыкант. На всю жизнь обеспечимся, только ты, Сань, не трясися. Видишь, у меня рука холодная, это спокойный я, не боюсь, уверен я… — Помолчи, Прохор. — Да ты не тревожь себя, Сань. Ты думаешь, это страшно? Не-е, Сань. Человек как петух помирает, он в смерти тихий. Он ее с благостью принимает. Я знаю, я сам мертвым был. — Когда он пойдет? —

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он участвовал в вооруженном ограблении приходной кассы. Лев Иванович поднялся. Секунду он стоял молча, а потом спросил: — Когда это было? — Позавчера в четыре. — Тут не может быть ошибки? — Нет. Мы ищем его. Вы ничего о нем не знаете? Лев Иванович долго молчал, прежде чем ответить. Сегодня утром Ленька позвонил ему и сказал, что хочет прийти и поговорить. Лев Иванович назначил ему ровно на четыре. Ленька и раньше бывал у него, но всегда без звонка. Просто приходил, и старику не было скучно сидеть с ним вечера напролет. Парень был напичкан поэзией, и его стихи казались Льву Ивановичу талантливыми, совсем не школьными и не детскими. — Нет, — ответил он наконец, — я ничего о нем не знаю. — Самое худшее заключается в том, — сказал Росляков, — что парень украл у отца оружие. Он как волчонок сейчас. — Раскаяние и чистосердечное признание… Добровольная отдача себя в руки властей — это учитывается юрисдикцией или сие формальность? — спросил Лев Иванович. — Учитывается, — ответил Росляков, внимательно поглядев на учителя. — Сие по новым временам — не формальность, смею вас уверить… Ленька пришел к Льву Ивановичу ровно в четыре. Старик негромко крикнул из комнаты: — Ты ноги, пожалуйста, вытри, я сегодня натер пол! Ленька стоял в коридоре большой коммунальной квартиры возле открытой двери Льва Ивановича. Он стоял, закрыв глаза, устало опустив руки вдоль тела, взъерошенный, осунувшийся и по-мальчишески еще нескладный. Несколько раз он собирался переступить порог, по каждый раз что-то удерживало его, и сердце гулко падало в груди, а кровь приливала к голове и щекам. Потом он вошел и сказал: — Здравствуйте, Лев Иванович. — Здравствуй, Леонид. Садись. — Спасибо. Постою. В ногах правда. — Скверное настроение? — спросил старик. — Скверное. Хорошее какое слово — «скверное». Почему-то оно уходит из устной речи. — Век требует более резких определений, да? «Дрянное» — это, по-видимому, точнее? — В моем положении — да. — А что случилось? — Да ничего особенного… Так, глупость… — У нас сейчас с тобой идет разговор по принципу: язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли, не так ли? — Вроде бы… — Жаль. Надо быть всегда искренним. Как Достоевский. По-моему, он самый искренний человек из всех искренних. — Он был жестоким. — Есть жестокость и жестокость. Важно, на чем она зиждется. — Можно ли оправдывать жестокость, Лев Иванович? — Можно. Восторгаются ведь Желябовым, Перовской и Кибальчичем, которые убили императора Александра Второго, а ведь он, по отзывам некоторых современников, был, я бы сказал, обаятельным человеком. Понимаешь? Жестокость Желябова была жестокостью правды во имя доброты. — А жестокость по отношению к человеку, совершившему глупость? — Какую глупость? — Просто глупость. Обыкновенную глупость.