Навлоцкий вынул из кармана пиджака две новенькие колоды. Оберточная бумага еще пахла типографией, а печать на заклеенном шве была яркой и несмазанной. Карты исключительно новые, куплены несколько дней назад. Веронин предложил, но американец не стал утруждать себя осмотром упаковки. Это было ниже его достоинства.
Колоды подвинули к Меркумову и просили вскрыть. Неопытного человека было видно сразу. Нервничая, он никак не мог зацепить ногтем за край бумаги. Когда же это ему удалось, от рывка карты высыпались на стол в беспорядке. Актер покрылся багровым цветом, но ему простили неловкость. На второй пачке волнение его перехлестнуло через край. Он рванул обертку с такой силой, что карты взлетели веером и посыпались на пол. Еле живой он полез собирать их под стол. Когда появился, на него было жалко смотреть. Такого позора он никогда не переживал на сцене.
– Простите… Простите… Простите… – только и бормотал он.
Игроки были милостивы. Собрав обе колоды в кучку, трясущимися руками он кое-как подровнял карты.
– Думаю, карты достаточно перемешаны. Не будем подвергать милейшего господина лишним волнениям, – сказал Маверик.
Действительно, волнения Меркумова были на высшем уровне. По виску его текла тонкая струйка пота.
– Итак, господа, напомню правила, – торжественно огласил американец. – Они просты. Игроки получат по одной карте лицом вверх. Тот, кому первому пришла парная, выигрывает. Как изволите: карта должна быть такой же или достаточной схожести в старшинстве?
Веронин согласился с простым вариантом: если игроку пришла семерка червей, то он выигрывает при любой семерке. Про Навлоцкого забыли окончательно, он затих.
– Господин банкующий, прошу раздать по карте…
– Нет, позвольте… – Веронин поднял ладонь. – Мы должны знать, с кем играем. Вы обещали.
– Обещания держу непременно… – ответил Маверик. – Я тот, Веронин, кому ты сломал жизнь. Я тот, кто по твоей милости потерял все. Я тот, кого ты считал пропавшим навсегда. Я тот, кто вернулся…
Вскрикнула старушка Лилия Карловна, Дарья Семеновна зажала рот ладошкой. А вот Марго, кажется, не могла понять, что произошло. Выдержке Веронина можно было позавидовать: ни один мускул на лице не дрогнул, он только перестал покашливать.
– Не может быть… – тихо проговорил он.
– Не узнал меня, Орест Семенович?.. Двадцать лет прошло. Я несколько изменился. Уже не тот мальчик, которого ты поставил перед выбором жизни и смерти. Я выбрал смерть, чтобы жить. Теперь проверим, на что потратил эти годы. И есть ли в этом мире справедливость…
– Петя… – еле слышно проговорил Веронин. Навлоцкий на своем стуле сжался в комок, кажется, он пытался стать невидимым. Но у него ничего не получилось.
– Теперь у меня другое имя и подданство другой страны.






