– Да, наверное. Лишние. Но вы иногда мне пишете одинаковые эсэмэски! Один в один! Как близнецы.
Эээ… Это как-то неприятно. То есть я, значит, мучаюсь, сочиняю ей письмо – а Лёва ей такое уже послал?!.
– Да, только он в пять раз длиннее пишет.
– И ты всё это читаешь?
– Ну да. Ему же нужен кто-то… слушать. А мне интересно. Очень.
– Значит, и про Питер он написал тебе? Что там было?
– Про Питер? Нет. Он про устройство мира больше, – Соня смеётся.
А потом вдруг становится серьезной.
– Ему нужен кто-то, Кирилл. Для связи с миром. Проводник. Понимаешь? Он умный, интересный, но у него… у него другая операционная система. Нужен адаптер.
У неё волосы выбились из резинки и зацепились за шнурок, которым кеды перевязаны. На плече. Мне хочется поправить, но я не решаюсь. И на несколько секунд отключаюсь, не слышу, что она говорит.
– Я могу тебя попросить? – продолжает она. – Помогать ему. Я же могу только переписываться, а ты рядом. Я понимаю, что…
– Ты ничего не понимаешь. И просить меня об этом не надо.
– Совсем? Кир, я не могу понять, как ты, такой, и не понимаешь! Как ты не понимаешь!..
– Не надо просить. Совсем. Мы… Мы с твоим Лёвой теперь… ну, вроде друзья.
– Смеёшься, что ли?
– Нет. Он меня в Питере в воду столкнул.
– Что? Как это?!.
– Прямо в Мойку, прямо в Мойку… как Мойдодыр.
– Ничего не понимаю. Ты можешь нормально рассказать?
Я рассказываю. Никому не говорил, кстати, что Лёва меня толкнул. Потому что не поймут. А Соня поймёт – он не специально, так получилось. И ещё я рассказываю ей про Моцарта и Сальери. Как я решил, что Лёва – Моцарт и мешает мне жить. А мешало что-то другое, внутри моей головы. А сейчас оно исчезло.
Надо же, мне всё это казалось таким серьёзным. А сейчас, когда я говорю об этом вслух – ерунда. Какой я был… ну, дурак просто. Сальери. Выдумал тоже.
…Вообще я хотел поговорить о другом. Но так и не решаюсь спросить – говорила она Лёве или нет. То, что он мне передал тогда, в Питере, на последнем этаже гостиницы. И если говорила – правда это или нет. То есть Лёва никогда не врёт, конечно; но ведь сама Соня могла и соврать. Чтобы, скажем, Лёва тоже не думал себе лишнего.
Но мне непонятно, как об этом говорить. С чего начать.
И потом, может, Соне тоже непонятно? Разве я могу спросить: я или Лёва? Если и я, и Лёва – это-то я понимаю. Что мы оба ей нужны. И что мы втроём как-то связаны. Может, даже на всю жизнь.
По крайней мере, я его никогда не брошу. Потому что мне он нужен, очень. С кем ещё поговоришь так.
Поэтому я говорю про музыку, как хожу с ней в голове; и что моя музыка повторяет старое, а Моцарт, то есть Лёвка – особенный.
– Моцарт? Вот ты дурак, Кир, честное слово. Он, конечно, необыкновенный, но из него такой же Моцарт, как… Как из тебя Сальери. Зачем ты вообще сравниваешь? Ты – это ты. Я же, скажем, не пишу ни музыки, ни стихов.






