Толпа вздохнула: цветок в руках гиганта светился так ярко. Этот свет тянул что-то из души, воспоминания о чем-то родном. Свет словно говорил напрямую с сердцем каждого, кто его видел.
Кто-то заплакал, но это был не крик горя, а чистые, незамутнённые слезы светлой тоски по чему-то, что давно покинуло.
Когда свет пропал, по толпе прокатился разочарованный вздох. Дивный цветок в руках гиганта осыпался лепестками. Гигант же пошатнулся, извлек ножны с мечом из ременной петли и упер их в жалобно скрипнувший помост. Ветер заглушил его тихий, полный боли стон.
Многие с удивлением обнаружили, что плачут. Кто-то в толпе подхватил заунывную песнь слепого старика.
Внезапно молитва закончилась, оставив в душах пустоту. Тишина повисла над площадью, а в следующий миг по воздуху прокатился громкий детский смех. Толпа взорвалась ликующими воплями.
Юный баронет, без всякой одежды, улыбался в руках старика, игнорируя холодный ветер. Лишь те, кто были в первых рядах, заметили, что голову ребенка опоясывает едва заметный, отливающий зеленью шрам, похожий на колючую лозу.
***
В то же время, пока дитя барона обрело исцеление, в центральном стойбище племени Когтя царило невиданное оживление. Все члены племени – и старые, и те, что влились в племя после набегов – собрались в круг и смотрели на рогатого гиганта, держащего в одной руке меч, а в другой бережно прижимающего к груди младенца.
– Наральд отметил дитя! Оно, а не я, будет вести вас дальше! – Глубокий, резонирующий в костях бас чемпиона Наральда легко заглушил и ветер, и тихие шепотки членов племени.
– Но прежде, чем дитя войдет в силу, мы должны разбить оковы на людях барона Хариса, мы принесем им дар войны и свободы! – прорычал Майкл, вскидывая свой пламенеющий меч к небу. Дитя в его руках радостно засмеялось и захлопало в ладоши.
***
Деций Максимилиан протискивался сквозь толпу. Простая темно-серая ряса имперского целителя жалобно трещала, когда он цеплялся за очередного, с его точки зрения, оборванца. Аристократический лик лекаря искажали ровно две эмоции – страх и презрение к черни вокруг. Едва ему удалось выбраться за пределы площади, он юркнул в темный, дурно пахнущий переулок.
Медальон на его груди слабо засветился и завибрировал. Прижав его ко рту, Деций принялся в него нашептывать. Ветер доносил лишь обрывки фраз.
– О Мейрин… даруй братьям знание слов моих… Запретные… вернулись… давить в зародыше…
Спустя несколько секунд шёпот затих, а из переулка вышел ничем не примечательный, типичный горожанин Тампфута. Лишь аристократические черты лица под слоем грязи и копоти да тонкая серебристая цепочка, уходившая под его меховой тулуп, напоминали о высокомерном целителе из Империи.






