— Ну, здравствуй, сынок! — из динамика доносился голос, который я не рассчитывал услышать уже никогда.
Его мерзкое карканье, лишь отдалённо напоминающее смех с головой окунуло меня в прошлое, где я, ещё совсем сопляк, харкал кровью, а его берцы врезались мне под дых.
— Ты же сдох, сука! Ты сдох! Я сам грохнул тебя! — из груди вырвался рык, а догадки одна за одной болезненно пронзали мозг.
— Я тебе ещё давным-давно говорил, что руки у тебя из жопы, щенок, — ублюдок закаркал прокуренным голосом и снова заржал. — Думал, меня достаточно ножичком почикать и в канаву? Не-е-ет, сучоныш, не тут-то было!
Первая здравая мысль за первые пару минут — МАТЬ! Где она? Охрана там, но если речь идёт о «мусоре» советской закалки, не факт, что они там ещё живы.
— Знаешь, я годами сидел в темном домишке, план мести разрабатывал. Сам понимаешь, после того, как ты мою физиономию в фарш превратил — особо не погуляешь по городским паркам. Но я иногда навещал твою мамашу. Да, да, представляешь, я вместе с тобой ждал того дня, когда она очухается. Чтобы перерезать ей глотку на твоих глазах. И я пришёл за ней в тот день. Да только увидел тебя с малолетней прошмандовкой, понял, что цель моя не твоя старушка.
Она, конечно, была в своё время очень даже горячей бабенкой, да вся вышла, — его гребаный смех плавил во мне остатки терпения.
— Можешь оставить девку себе, Степанов. И помни, я до тебя доберусь.
Сбросил звонок и уставился в темноту.
Жив.
Блядский ушлепок жив!
Я ведь сам располосовал его охотничьим ножом на ремни!
Сколько лет хитрая тварь копил злобу, чтобы в один прекрасный день выплеснуть её на того, кто мне дорог.
А теперь моя Стеша у него. И то, что я сделал вид, что наплевать мне на неё — отсрочит неизбежное на час, не больше.
Но за этот час я найду их.
Я буду не я, если не найду.
Найду и на этот раз в живых он не останется.
— Самсон, езжай в больницу к моей матери и сиди с ней. Не отходи ни на шаг.
А я, кажется, знаю, где прячется гондон. Резко поворачиваю руль и еду туда, где был в последний раз много лет назад. Именно там, будучи испуганным, всеми брошенным пацаном, я прятался от ментов, когда проломил отчиму черепушку.
Бабушкин дом, стены которого согревали меня зимними холодными ночами, когда, свернувшись калачиком, ждал прихода тех, что позже сделают из меня зверя.
Нет, не сразу.
Это будет продолжаться годами. Сначала три недели следственного изолятора, где меня каждый день будут избивать до потери сознания. Затем, несколько долгих лет колонии, где я выживал, выдирая у судьбы каждый день, каждый вздох.
И когда я сбросил в вонючую канаву того, что испоганил нам с матерью жизнь, мне стало легче. отпустило. Я настолько радовался этой мести, что не проверил жив ли этот ублюдочный гондон.
Больше такой ошибки не допущу.






