вскрикиваю от болезненного дискомфорта, но ноги раздвигаю шире, впуская его в себя глубже. Сейчас хочется забыться в его руках. Пусть даже чувствовать боль.
— Кошка моя, — усмехается и врывается снова, отчего уже кричу, но всё равно подаюсь вперёд.
Мне нравится эта боль. Нравится ощущать его на себе и в себе. Большой и мощный… Везде.
Царапаю его предплечья и обхватываю ногами, притягивая за шею к себе. Чтобы ни единого миллиметра расстояния между нами. Чтобы одним целым были.
Задыхаюсь от зашкаливающего сердцебиения и его тяжести, а внизу живота собирается тугой комок, что вот-вот взорвётся и унесёт меня туда, где нет боли и страха, лишь эйфория, тягучая и сладкая, как патока.
Когда моё тело покидают судороги, замираю под ним, чувствуя, как между ног становится влажно и эта влага стекает по внутренней стороне бёдер на простынь.
Уже позже я пойму, что он кончил в меня…
Лежу на его мощной груди, свернувшись клубочком и слушаю мерные удары сердца. — Почему мы в гостинице?
Он затаивает дыхание и пару мгновений молчит, словно обдумывает, что ответить.
— Мы на пути в Чекалин.
Словно в прорубь ледяную окунул. Что, простите?! Чекалин?!
— Не поняла…
Его рука ложится мне на грудь и я чувствую жар, исходящий от его ладони — видимо, я в его майке, потому что вещи (надо заметить, совсем другие, новые), лежат стопочкой на кресле. Даже о белье позаботился.
— Я с твоей Львовной поговорил. Решили тебя отправить домой. Пока всё утрясется… Врач тебя осмотрел… Небольшое сотрясение и несколько синяков…
Пройдут скоро.
Я вскочила и села, оттолкнув его руки.
— Ты это серьёзно?
Матвей вздохнул и, резко откинув одеяло, поднялся с кровати. Не могла не заценить его бугрящиеся мышцы и перекатывающиеся бицепсы. Всё-таки этот подонок очень привлекательный мужик.
Так…Не о том.
— А с чего вдруг ты принял такое решение? — наблюдала, как он надевает штаны и пыталась разобраться в себе.
Если бы ещё несколько дней назад он сказал, что везёт меня домой, я бы, наверное, сошла с ума от радости. Но сейчас как-то не ощущалось её… Радости этой. Напротив, стало так погано на душе, что захотелось плакать.
— Тебе опасно со мной, Стеша.
Вот так вот просто?!
Опасно, твою мать?!
Да он лупил меня и насиловал! Держал взаперти и угрожал оружием, из которого застрелил минимум двоих людей! А теперь опасно стало?! Серьёзно?!
— Ты ведь говорил, что отпустишь меня, когда наиграешься, так почему же сейчас… — и замолчала.
Вот оно что…
Наигрался, значит.
Подонок.
— Не начинай, Стеш, — он устало вздохнул и отвернулся, застёгивая ремень. — Порешаю свои дела и… Приеду за тобой. Если, конечно, захочешь.






