ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман «Елтышевы», знаковый для нулевых годов, надолго задал литературе особую тему «обычной российской семьи». Кто они? Они – «народ»? Насколько мы – Елтышевы? Что кроется в нашем характере, если надежды почти всегда оборачиваются крахом, радость – привычкой, природа – врагом, сила – вседозволенностью? Что эти и другие елтышевы сделали (или не сделали) для себя и страны двадцать лет назад? Новое издание дополнено ретроспективой рецензий и современным взглядом на роман критика Константина Мильчина.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В золотом веке русской литературы, который был в реальности не в первой половине ХIХ века, как учат в школе, а во второй половине того же столетия, когда наша словесность была, пожалуй, ведущей в мире, – основой, стержнем, сутью прозы были романы о семьях. Да, в центре сюжета находились герои, их сомнения, взросления или деградация, а попутно происходили события большой всемирной или российской истории. Но это еще и книги о семьях, о родах, об их возвышении или падении. «Война и мир», «Братья Карамазовы», «Отцы и дети», менее известные сейчас, но гремевшие тогда «Гарденины» Эртеля, пьесы Островского и Чехова – всё это тексты о семьях, которые меняются под воздействием происходящего вокруг, а заодно о том, как эта институция меняется. Роман о семье – это и есть русский роман. Вслед за ним величайшие романы других стран мира ХХ века будут рассказывать о судьбе рода и заодно фиксировать, что на том или ином этапе происходит с самой идеей семьи. И советская литература тоже продолжит работать в этом большом жанре. А наследующая ей новая русская литература уже в ХХI веке про тему семьи почему-то забудет – мало сейчас романов о семьях. Да, в каком-то формате эта тема сохранится в достаточно узкой жанровой нише, в формате семейных саг. Но вот литература больших задач и серьезных тем отойдет, отступится. Нет у нас своего Джонатана Франзена, который из романа в роман описывал бы проблемы и деградацию семьи конкретной, и самой подобной конструкции нету. И «Елтышевы» не то чтобы совсем уникальный, но редкий пример подобной прозы, сохранения традиции русской литературы, которую у нас проворонили, а сохранили на Западе. У мрачного Сенчина достаточно справедливая репутация почвенника и традиционалиста. Получившая «Большую книгу» «Зона затопления» своего рода оммаж «Прощанию с Матерой» Валентина Распутина и вообще прозе деревенщиков. Но Сенчин – как раз очень городской писатель, зафиксировавший полное поражение традиционного уклада и невозможности к нему возвращения, печально это или отрадно. И при всей своей мрачной самости он открыт мировой литературе, а в «Елтышевых» отсылки к русской и советской романным традициям мирно уживаются с параллелями, скажем, с Камю. В более позднем романе Сенчина «Дождь в Париже» главный герой, начитанный пролетарий из все того же Кызыла, с детства влюбленный во французскую культуру, покупает путевку в Париж, мечтает, как он посетит город из своих любимых книг и фильмов, по дням и по часам расписывает поездку. В итоге, добравшись до вожделенной Франции, он доходит лишь до магазина, покупает спиртное и в номере погружается в пьяную ностальгию по Кызылу его детства. Из этого Кызыла нельзя выбраться, но в него нельзя и вернуться.