В конце завтрака он сказал «Александр, я
подумаю» тем особым тоном, который означает «я уже подумал, и ответ — нет». Я знаю этот тон.
Я сам его использую.
А позавчера — пресса. Журналисты из «Столичного вестника» — тоже, кстати, холдинг Громова —
позвонили с просьбой о комментарии. Я должен был сказать что-то нейтральное, дежурное: «Это
наше личное дело, мы решаем вопросы в семейном кругу». Аня написала бы мне текст,
отрепетировала бы интонацию, предупредила бы о подводных камнях.
Вместо этого я ответил сам — и ляпнул: «Моя жена переживает непростой период, я отношусь к
этому с пониманием».
«Непростой период». Как будто у неё климакс, а не я завёл любовницу.
Журналисты, разумеется, выдернули цитату из контекста, и к вечеру интернет пестрел
заголовками: «Сорокин назвал свою измену “непроcтым периодом” жены». Комментарии были… лучше
не вспоминать. Девяносто процентов на стороне Ани. Девяносто! Страна, которая обожает
сплетни и ненавидит богатых мужиков, нашла себе нового героя. Героиню. Мою жену.
Или уже бывшую жену?
И тут же злюсь на это дурацкое сомнение. Я не хочу, чтобы она была бывшей. Я хочу, чтобы
она вернулась. Не потому что люблю — хотя… нет, не об этом сейчас. Потому что без неё я
будто без рук. Без правой, левой и ещё парочки, о существовании которых я даже не
подозревал.
Звонит телефон. Лика.
— Сашенька, ты сегодня вечером свободен? Я забронировала столик в «Белуге». И мне нужна
новая сумка, я её видела в ЦУМе. Ты бы умер, какая красота! Кожа — как масло. Всего триста
двадцать тысяч.
Закрываю глаза и считаю до пяти.
— Лика, мне сейчас не до сумок.
— Ну, Са-а-аш! Ты обещал! Ты сказал, что когда всё уляжется…
— Ничего не улеглось! У меня Маликов отваливается, пресса полощет моё имя, как грязные
трусы, и я…
— Ой, ну зачем ты кричишь? Я вообще-то тоже пострадала, между прочим! Твоя жена назвала моё
имя перед всеми! Мне теперь стыдно в фитнес ходить! Девочки косо смотрят!
— Девочки. Косо смотрят, — повторяю я медленно.
— Да! И ещё мне нужны деньги на стилиста — я хочу сменить имидж, чтобы никто не узнавал.
Может, перекраситься в блонд? Как думаешь?
Думаю, что год назад мне казалось, что Лика — это свежий воздух. Молодая, лёгкая,
восторженная. Она смотрела на меня так, как Аня перестала смотреть лет десять назад — с
обожанием, с придыханием, со словами: «Ты такой сильный, Саша! Такой неутомимый! Опытный!
Никто из моих сверстников даже рядом с тобой не стоит!» Я повёлся, как последний дурак. Как
старый кот, которому помахали мышкой на верёвочке.
А теперь мышка хочет сумку за триста двадцать тысяч и нового стилиста. И не может ни
проверить презентацию, ни запомнить имя жены Маликова, ни завязать мне чёртов галстук.
— Лика, я перезвоню, — говорю и вешаю трубку.
Сижу за столом с пятном от кофе на скатерти и думаю.






