Писал дважды, оба раза по делу: «Мам, где моя кожаная куртка» и «Мам, у меня
карта заблокировалась — это папа или банк?» Я отвечала коротко, не навязываясь. Ждала.
И вот — звонок. В десять вечера.
— Егор?
— Мам, — голос тихий, непривычно серьёзный. Без ленцы, без Сашиных интонаций. — Мам, мне
надо тебе кое-что рассказать. Можно я приеду?
— Конечно. Ты знаешь мой новый адрес?
— Скинь.
Скидываю. Жду. Хожу по квартире, переставляю коробки, мою чашку, снова мою. Руки нужно
чем-то занять, иначе начну додумывать. А додумывать страшно — потому что Егор никогда не
звонит просто так. И голос у него был такой… сломанный.
Через сорок минут звонит домофон. Открываю. Шаги на лестнице тяжёлые, быстрые. Открываю
дверь. На пороге Егор. И Милена. Вместе.
Я молча впускаю их. Милена оглядывает квартиру, и я жду привычной гримасы, снисходительного
«ну ты даёшь, мам». Но она молчит. Снимает пальто, аккуратно вешает на крючок. Разувается.
Егор тоже разувается — впервые без напоминания.
Что-то случилось.
— Чай? — спрашиваю, потому что я мать, а матери в любой ситуации сначала ставят чайник.
— Мам, сядь, — говорит Егор.
Веду их в комнату, сажусь в единственное кресло. Они садятся напротив, на пока собранный
диван, рядом, плечо к плечу. Мои дети. Мой сын и моя дочь, которые месяц назад стояли со
мной на разных полюсах, а сейчас сидят и смотрят, будто узнали, что я при смерти.
— Рассказывайте, — говорю.
Егор смотрит на Милену. Та кивает. Он делает вдох и начинает.
— Папа сегодня позвал меня в кабинет. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. Я думал, про
учёбу — он в последнее время психует, что я пары пропускаю. Но он начал не про учёбу.
Егор замолкает. Крутит телефон в руках — привычка с четырнадцати лет.
— Он сказал, что адвокат готовит новую стратегию для суда. Что они хотят доказать, что ты…
— он запинается, — что ты плохая мать. Что ты пьёшь. Что ты выносила из дома ценности. Что
ты водишь к себе мужчин. Раньше — домой, когда он на работе был, теперь — на съёмную
квартиру.
Тишина. Тополь за окном. Тиканье часов.
— Он попросил меня это подтвердить.
Я не двигаюсь. Не моргаю. Внутри — пустота. Не боль, не злость, а именно пустота. Как будто
кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы разом отключились.
— Подтвердить, — повторяю я ровным голосом. — В суде.
— Да. Сказал, что мне нужно будет дать показания. Что ты… выпивала при нас. Что были
скандалы. Что ты забирала из дома его вещи.
— Ещё про мужчин, — тихо добавляет Милена.
Я смотрю на дочь. Она сидит, вцепившись в край пледа, и глаза у неё красные. Красные —
значит, плакала. Милена, которая не плакала, когда сломала каблук на любимых очень дорогих
туфлях. Милена, которая на приёме сказала «мама, хватит» и отвернулась.
— Он и тебя попросил? — спрашиваю.
— Не успел. Только попросил завтра домой заехать.






