ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Писал дважды, оба раза по делу: «Мам, где моя кожаная куртка» и «Мам, у меня

карта заблокировалась — это папа или банк?» Я отвечала коротко, не навязываясь. Ждала.

И вот — звонок. В десять вечера.

— Егор?

— Мам, — голос тихий, непривычно серьёзный. Без ленцы, без Сашиных интонаций. — Мам, мне

надо тебе кое-что рассказать. Можно я приеду?

— Конечно. Ты знаешь мой новый адрес?

— Скинь.

Скидываю. Жду. Хожу по квартире, переставляю коробки, мою чашку, снова мою. Руки нужно

чем-то занять, иначе начну додумывать. А додумывать страшно — потому что Егор никогда не

звонит просто так. И голос у него был такой… сломанный.

Через сорок минут звонит домофон. Открываю. Шаги на лестнице тяжёлые, быстрые. Открываю

дверь. На пороге Егор. И Милена. Вместе.

Я молча впускаю их. Милена оглядывает квартиру, и я жду привычной гримасы, снисходительного

«ну ты даёшь, мам». Но она молчит. Снимает пальто, аккуратно вешает на крючок. Разувается.

Егор тоже разувается — впервые без напоминания.

Что-то случилось.

— Чай? — спрашиваю, потому что я мать, а матери в любой ситуации сначала ставят чайник.

— Мам, сядь, — говорит Егор.

Веду их в комнату, сажусь в единственное кресло. Они садятся напротив, на пока собранный

диван, рядом, плечо к плечу. Мои дети. Мой сын и моя дочь, которые месяц назад стояли со

мной на разных полюсах, а сейчас сидят и смотрят, будто узнали, что я при смерти.

— Рассказывайте, — говорю.

Егор смотрит на Милену. Та кивает. Он делает вдох и начинает.

— Папа сегодня позвал меня в кабинет. Сказал, что хочет серьёзно поговорить. Я думал, про

учёбу — он в последнее время психует, что я пары пропускаю. Но он начал не про учёбу.

Егор замолкает. Крутит телефон в руках — привычка с четырнадцати лет.

— Он сказал, что адвокат готовит новую стратегию для суда. Что они хотят доказать, что ты…

— он запинается, — что ты плохая мать. Что ты пьёшь. Что ты выносила из дома ценности. Что

ты водишь к себе мужчин. Раньше — домой, когда он на работе был, теперь — на съёмную

квартиру.

Тишина. Тополь за окном. Тиканье часов.

— Он попросил меня это подтвердить.

Я не двигаюсь. Не моргаю. Внутри — пустота. Не боль, не злость, а именно пустота. Как будто

кто-то выдернул вилку из розетки, и все системы разом отключились.

— Подтвердить, — повторяю я ровным голосом. — В суде.

— Да. Сказал, что мне нужно будет дать показания. Что ты… выпивала при нас. Что были

скандалы. Что ты забирала из дома его вещи.

— Ещё про мужчин, — тихо добавляет Милена.

Я смотрю на дочь. Она сидит, вцепившись в край пледа, и глаза у неё красные. Красные —

значит, плакала. Милена, которая не плакала, когда сломала каблук на любимых очень дорогих

туфлях. Милена, которая на приёме сказала «мама, хватит» и отвернулась.

— Он и тебя попросил? — спрашиваю.

— Не успел. Только попросил завтра домой заехать.