Но Егор мне первым позвонил.
Смотрю на сына. Он не поднимает глаз.
— Я сказал ему нет, — говорит Егор глухо. — Сразу. Он начал орать. Говорил, что я
неблагодарный, что он меня содержит, что если я не помогу, то он заберёт машину и отключит
карту. Я встал и ушёл. Позвонил Милене с улицы.
— Мы решили, что ты должна знать, — говорит Милена. — Потому что он это сделает, мам. Он
найдёт кого-нибудь другого, если мы откажемся. Соседей, знакомых, я не знаю. Он может
сфабриковать что угодно. Ты же его знаешь.
Сашу — да, конечно. Но сейчас я смотрю на своих детей и вижу то, чего не видела все эти
недели, но мечтала увидеть. Егора, который потерял машину и карту, но отказался порочить
мать. Милену, которая приехала сюда, в мою однушку с коробками, и сидит рядом с братом,
плечо к плечу.
— Мам, — Милена вдруг наклоняется вперёд, и голос у неё дрожит. — Мам, я… На том приёме.
Когда я сказала «не позорь нас». Я…
— Не надо, — говорю я.
— Надо. Мне надо. Я была неправа. Я стояла там и думала только о себе — что обо мне
подумают, что скажут. А ты… ты просто не могла больше молчать. Я это сейчас понимаю. Прости
меня.
Последние два слова она произносит так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу.
И вот тут меня прорывает. Не плачу — я за этот месяц столько раз плакала, что слёзы
кончились. Но что-то внутри, какая-то стена, которую я строила кирпичик за кирпичиком,
трескается. И за ней оказывается не пустота, а тепло. Много тепла. Столько, что я не знаю,
куда его девать.
Я протягиваю руки. Обе. К обоим.
Дети вскакивают и бросаются ко мне, как маленькие. Милена утыкается мне в плечо первой.
Егор — через секунду, неуклюже, как медведь, который не помнит, как обниматься. Мы застываем
в этой неудобной позе, и мне плевать, что чайник так и не вскипел.
Мои дети. Мои.
Потом всё-таки чай и разговор. Долгий, сбивчивый, настоящий. Егор рассказывает, как
последний месяц жил с отцом: пустой дом, вечная доставка, Лика, которая звонит по десять раз
в день. «Пап реально сдал, мам. Он какой-то… потерянный. Злой и потерянный». Милена говорит
про свою квартиру, про то, как впервые в жизни пришлось читать инструкцию к стиральной
машинке.
Я смеюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему смеюсь. И они смеются тоже, и на
несколько минут мы — семья. Не та, что была: глянцевая, дорогая, мёртвая. А настоящая.
Живая.
Но смех заканчивается, и реальность возвращается.
— Мам, что ты будешь делать? — спрашивает Егор. — Насчёт папы и суда.
Я молчу. Думаю. Чеки из облака — это одно. Но если Саша начнёт фабриковать свидетельства,
подкупать людей, лепить из меня алкоголичку и развратницу — Илья с его котятами может не
справиться. Нужно что-то большее.
Кто-то больший.
— Мне нужно позвонить, — говорю я.
Выхожу на кухню. Набираю номер. Три гудка.
— Анна?
Голос Виктора — спокойный, ровный.






