ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но Егор мне первым позвонил.

Смотрю на сына. Он не поднимает глаз.

— Я сказал ему нет, — говорит Егор глухо. — Сразу. Он начал орать. Говорил, что я

неблагодарный, что он меня содержит, что если я не помогу, то он заберёт машину и отключит

карту. Я встал и ушёл. Позвонил Милене с улицы.

— Мы решили, что ты должна знать, — говорит Милена. — Потому что он это сделает, мам. Он

найдёт кого-нибудь другого, если мы откажемся. Соседей, знакомых, я не знаю. Он может

сфабриковать что угодно. Ты же его знаешь.

Сашу — да, конечно. Но сейчас я смотрю на своих детей и вижу то, чего не видела все эти

недели, но мечтала увидеть. Егора, который потерял машину и карту, но отказался порочить

мать. Милену, которая приехала сюда, в мою однушку с коробками, и сидит рядом с братом,

плечо к плечу.

— Мам, — Милена вдруг наклоняется вперёд, и голос у неё дрожит. — Мам, я… На том приёме.

Когда я сказала «не позорь нас». Я…

— Не надо, — говорю я.

— Надо. Мне надо. Я была неправа. Я стояла там и думала только о себе — что обо мне

подумают, что скажут. А ты… ты просто не могла больше молчать. Я это сейчас понимаю. Прости

меня.

Последние два слова она произносит так тихо, что я скорее читаю по губам, чем слышу.

И вот тут меня прорывает. Не плачу — я за этот месяц столько раз плакала, что слёзы

кончились. Но что-то внутри, какая-то стена, которую я строила кирпичик за кирпичиком,

трескается. И за ней оказывается не пустота, а тепло. Много тепла. Столько, что я не знаю,

куда его девать.

Я протягиваю руки. Обе. К обоим.

Дети вскакивают и бросаются ко мне, как маленькие. Милена утыкается мне в плечо первой.

Егор — через секунду, неуклюже, как медведь, который не помнит, как обниматься. Мы застываем

в этой неудобной позе, и мне плевать, что чайник так и не вскипел.

Мои дети. Мои.

Потом всё-таки чай и разговор. Долгий, сбивчивый, настоящий. Егор рассказывает, как

последний месяц жил с отцом: пустой дом, вечная доставка, Лика, которая звонит по десять раз

в день. «Пап реально сдал, мам. Он какой-то… потерянный. Злой и потерянный». Милена говорит

про свою квартиру, про то, как впервые в жизни пришлось читать инструкцию к стиральной

машинке.

Я смеюсь. Впервые за долгое время — по-настоящему смеюсь. И они смеются тоже, и на

несколько минут мы — семья. Не та, что была: глянцевая, дорогая, мёртвая. А настоящая.

Живая.

Но смех заканчивается, и реальность возвращается.

— Мам, что ты будешь делать? — спрашивает Егор. — Насчёт папы и суда.

Я молчу. Думаю. Чеки из облака — это одно. Но если Саша начнёт фабриковать свидетельства,

подкупать людей, лепить из меня алкоголичку и развратницу — Илья с его котятами может не

справиться. Нужно что-то большее.

Кто-то больший.

— Мне нужно позвонить, — говорю я.

Выхожу на кухню. Набираю номер. Три гудка.

— Анна?

Голос Виктора — спокойный, ровный.