ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Бред! Чушь! Закатила истерику на пустом месте! У тебя поехала крыша?

— То есть Лика — это пустое место?

Он осекается. На секунду в его глазах мелькает что-то — не раскаяние, нет. Расчёт. Я вижу,

как за этими карими глазами, в которые я когда-то влюбилась, бешено вращаются шестерёнки. Он

выбирает стратегию.

— Аня, — голос вдруг становится мягким, почти ласковым. Он делает шаг ко мне, протягивает

руку. — Аня, послушай. Ну да, я встречался с девушкой. Это… ерунда. Глупость. Она ничего не

значит. Ты же знаешь, какой у меня стресс. Мне нужна была разрядка. Это не имеет никакого

отношения к нам с тобой. К нашей семье. Я тебя люблю!

Ах, вот как. Значит, сначала — ярость. Потом — мольба. Классика.

— Ты купил Милене квартиру, чтобы она молчала. Зачем? Готовил к тому, чтобы она встала на

твою сторону во время развода? — рассуждаю вслух. Голос почему-то совсем чужой. Ровный, как

линия на кардиомониторе.

Саша морщится.

— Что ты несёшь? Квартира — это инвестиция в будущее дочери. При чём тут…

— Она знала, Саша. Наша дочь знала о Лике и молчала. Наш сын тоже знает?

— Не выдумывай!

— Я слышала разговор. Своими ушами. Лика и Милена. В кинозале. Хочешь, процитирую?

Он замолкает. Стоит, сжав кулаки, и я вижу, как на его виске пульсирует вена. Толстая,

синяя. Раньше я гладила этот висок, когда у него болела голова. Клала его голову себе на

колени и водила пальцами по волосам, пока он не засыпал. Когда это было? Лет пять назад?

Семь?

— Ладно, — наконец говорит он другим голосом. Жёстким, деловым. Переговорщик, который

понял, что мягкая тактика не работает. — Ладно, Анна. Хочешь правду? Пожалуйста. Да. Лика

есть. Да, дети знают, но совсем не из-за того, что я собирался с тобой разводиться. Я просто

хотел их, а потом и тебя подготовить к… — он осекается и бормочет ругательство. Не знает,

мерзавец, как безобидно произнести словосочетание «легализовать любовницу». Не находит

варианта и переходит к другой тактике: — Но это МОЯ семья, МОЙ дом и МОИ деньги. Без меня у

тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать

четыре года сидела у меня на шее, а теперь устроила цирк перед людьми, от которых зависит

наша жизнь!

«Наша жизнь». Надо же, какой выбор слов.

— Ты сдохнешь в канаве через месяц, — добавляет он тихо, с расстановкой.

И это звучит страшнее, чем крик. Потому что он не угрожает. Он констатирует. Он правда в

это верит.

И вот тут — на этих словах — что-то внутри меня ломается. Не решимость. Решимость на месте,

она как стержень. Ломается что-то другое. Стена. Плотина. Двадцать четыре года молчания,

терпения, улыбок и «всё хорошо, Саш, я справлюсь».

Глаза обжигает. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы он видел. Не заслужил.

Смаргиваю слёзы. Раз. Два. Три.

— Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. Чёрт.