ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но зачем из-за этого уходить? Тебе же будет

плохо одной!

Мне будет плохо. Ей не приходит в голову спросить: «А тебе не было плохо все эти годы?»

Поворачиваюсь к сыну.

— Егор?

Он наконец отрывается от подоконника. Смотрит на меня, и в его глазах я не нахожу ничего.

Ни сочувствия, ни злости, ни вины. Равнодушие. Гладкое сытое равнодушие двадцатилетнего

парня, у которого всё есть и которому не нужно ничего решать.

— Мам, это жизнь, — говорит он, пожав плечами. — Отец купил мне машину в прошлом месяце.

Квартиру Милке. Ты что, хочешь, чтобы мы от этого отказались? Из-за какой-то Лики?

«Какой-то Лики». Не «из-за того, что папа предал маму». Не «из-за того, что наша семья —

враньё». А «из-за какой-то Лики». Как будто проблема в девушке, а не в том, что мой сын

смотрит на меня и видит не мать, а обузу. Помеху между ним и папиной кредиткой.

— Не позорь нас перед всеми, — добавляет Егор. — Ты и так уже устроила шоу.

Вот и всё. Вот он — ответ.

Я стою в дверях с чемоданом и чувствую, как внутри, где-то глубоко, в том месте, где живёт

материнская вера в своих детей, что-то почти беззвучно лопается. Как лопается воздушный

шарик, из которого медленно выходит воздух: не с хлопком, а с жалким, тонким «пшш-ш-ш».

Хочется сказать детям столько всего. Что я не спала ночами, когда у Милены были колики. Что

я таскала Егора на руках до пяти лет, потому что он боялся ходить по лестницам. Что я шила

костюмы на утренники, пекла торты на дни рождения, делала домашку вместе с ними до восьмого

класса. Что я отказалась от своей жизни, своих друзей, своих амбиций — ради них. Ради вот

этих двоих, которые сейчас сидят и стоят передо мной и выбирают машину и квартиру.

Хочется — но не говорю. Потому что это будет жалко. А я не хочу их жалости. Я хочу, чтобы

они сами поняли. Когда-нибудь.

— Значит, вы выбираете его, — говорю я. Не вопрос. Констатация. — Ладно.

Милена вдруг поднимает голову. На секунду в её глазах мелькает что-то живое — страх?

сомнение? совесть? Я не успеваю понять, потому что она тут же опускает взгляд обратно в

телефон. Момент прошёл. Как и не было.

— Тогда прощайте.

Егор хмыкает. Милена молчит.

Я разворачиваюсь и иду вниз по лестнице. Чемодан бьётся о ступеньки — бум, бум, бум, — как

замедленный пульс. Никто не бежит за мной. Никто не кричит «мама, подожди!». Лестница

длинная, двенадцать ступенек. Я считаю каждую.

На улице март. Мокрый, злой, пронизывающий. Ветер забирается под тонкое пальто и

хозяйничает, как у себя дома. Гости, к счастью, разъехались. Я стою на крыльце и смотрю на

подъездную дорожку, на кусты, подстриженные садовником, на фонарь, который мы поставили в

прошлом году — я выбирала, кованый, с витражным стеклом.

Спускаюсь и иду к воротам.

Чемодан катится за мной по мокрой плитке. Колёсики противно дребезжат. Звук, от которого

хочется выть.