Впереди — мамин чай, папин коньяк, продавленный диван и абсолютная неизвестность.
Впервые за двадцать четыре года я еду не туда, куда нужно Саше.
Я еду к себе.
Глава 5
Глава 5
Просыпаюсь от запаха блинов. Не сразу понимаю, где я. Потолок обычный, побеленный, обои
незнакомые — нет, знакомые, просто забытые. Мелкие голубые цветочки на белом фоне. Мама
клеит такие уже лет тридцать. Купила ещё при СССР по большому блату стратегический запас на
«всю жизнь», с тех пор периодически обновляет. Впервые я их увидела, когда мне было лет
пять, и я ещё ныла, что хочу стены «как у Иры» — с феями и звёздами. Мама сказала: «Анечка,
в цветочках — душа, а из фей ты скоро вырастешь». Победили цветочки.
Лежу на продавленной полутороспальной кушетке, укрытая клетчатым пледом, который помню с
детства. Он колючий и пахнет домом — тем самым, настоящим. Не домом с итальянской дверью и
мраморной лестницей, а домом, где тебя любят просто так. Без условий, без контрактов, без
«ты сдохнешь в канаве».
Сажусь. Голова тяжёлая, глаза опухшие. Вчера я плакала. Не при родителях — при них
держалась. Мама открыла дверь, увидела меня с чемоданом и ни слова не сказала. Просто
обняла. Крепко, молча, долго. Папа вышел из кухни, посмотрел на нас, ушёл обратно и вернулся
с рюмкой коньяка. Поставил на тумбочку в прихожей и сказал: «Пей. Потом поговорим. Или не
поговорим». И ушёл.
Я выпила коньяк, приняла душ, ушла в свою комнату, легла на свою детскую кровать — и вот
тут меня накрыло. Рыдала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы родители не слышали через
стенку. Хотя они наверняка слышали. Стены в сталинке толстые, но материнский слух острее.
Сейчас утро. Судя по свету за шторой — часов девять, может, десять. Ноги гудят — отходят от
каблуков.
На тумбочке рядом с диваном лежит мамина иконка. Я поставила её перед сном, прислонив к
стопке книг, которые стоят тут, наверное, с моего выпускного. Толстой Достоевский. Тонкий
сборник стихов Ахматовой. «Мастер и Маргарита» — самое потрёпанное издание, потому что я
читала его раз пять.
Тянусь к телефону. Он лежит на полу, подключённый к зарядке — мама позаботилась. Экран
оживает, и первое, что я вижу — двадцать три пропущенных вызова и сообщений.
Двадцать три.
Семнадцать звонков — от Саши. Начались в час ночи и закончились в четыре утра. Ни одного
голосового сообщения. Значит, звонил не мириться, а контролировать. Проверял, возьму ли
трубку. Испугаюсь ли и примчусь ли обратно.
Три сообщения — от Милены. Тоже ночные. Открываю. Первое: «Мам ты где?» Второе: «Ответь
пожалуйста». Третье: «Ну мааам». Без единого «прости». Без «я была неправа». Просто тревога
ребёнка, которому стало некомфортно, но не за меня, а за своё спокойствие.
От Егора — ничего. Ноль звонков, ноль сообщений. Как будто у него нет матери.






