ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Без меня у тебя — ничего. Слышишь? Ни-че-го! Ни жилья, ни машины, ни карточки, ни работы. Ты двадцать четыре года сидела у меня на шее! ... — Ты прав, — говорю, и голос всё-таки дрожит. — Но знаешь, чего у меня ещё нет? — защёлкиваю чемодан. — Желания провести с тобой под одной крышей ещё хоть одну минуту. Впервые за двадцать четыре года ему нечего ответить. *** Мне сорок пять. Половину жизни я была идеальной женой — вела дом, растила детей, молчала, помогала мужу строить бизнес. А он…Он завёл любовницу и был уверен, что я её приму. Что никуда не денусь. А потом я встала посреди светского приёма и сказала правду. При всех. Бокалом по столу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Впереди — мамин чай, папин коньяк, продавленный диван и абсолютная неизвестность.

Впервые за двадцать четыре года я еду не туда, куда нужно Саше.

Я еду к себе.

Глава 5

Глава 5

Просыпаюсь от запаха блинов. Не сразу понимаю, где я. Потолок обычный, побеленный, обои

незнакомые — нет, знакомые, просто забытые. Мелкие голубые цветочки на белом фоне. Мама

клеит такие уже лет тридцать. Купила ещё при СССР по большому блату стратегический запас на

«всю жизнь», с тех пор периодически обновляет. Впервые я их увидела, когда мне было лет

пять, и я ещё ныла, что хочу стены «как у Иры» — с феями и звёздами. Мама сказала: «Анечка,

в цветочках — душа, а из фей ты скоро вырастешь». Победили цветочки.

Лежу на продавленной полутороспальной кушетке, укрытая клетчатым пледом, который помню с

детства. Он колючий и пахнет домом — тем самым, настоящим. Не домом с итальянской дверью и

мраморной лестницей, а домом, где тебя любят просто так. Без условий, без контрактов, без

«ты сдохнешь в канаве».

Сажусь. Голова тяжёлая, глаза опухшие. Вчера я плакала. Не при родителях — при них

держалась. Мама открыла дверь, увидела меня с чемоданом и ни слова не сказала. Просто

обняла. Крепко, молча, долго. Папа вышел из кухни, посмотрел на нас, ушёл обратно и вернулся

с рюмкой коньяка. Поставил на тумбочку в прихожей и сказал: «Пей. Потом поговорим. Или не

поговорим». И ушёл.

Я выпила коньяк, приняла душ, ушла в свою комнату, легла на свою детскую кровать — и вот

тут меня накрыло. Рыдала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы родители не слышали через

стенку. Хотя они наверняка слышали. Стены в сталинке толстые, но материнский слух острее.

Сейчас утро. Судя по свету за шторой — часов девять, может, десять. Ноги гудят — отходят от

каблуков.

На тумбочке рядом с диваном лежит мамина иконка. Я поставила её перед сном, прислонив к

стопке книг, которые стоят тут, наверное, с моего выпускного. Толстой Достоевский. Тонкий

сборник стихов Ахматовой. «Мастер и Маргарита» — самое потрёпанное издание, потому что я

читала его раз пять.

Тянусь к телефону. Он лежит на полу, подключённый к зарядке — мама позаботилась. Экран

оживает, и первое, что я вижу — двадцать три пропущенных вызова и сообщений.

Двадцать три.

Семнадцать звонков — от Саши. Начались в час ночи и закончились в четыре утра. Ни одного

голосового сообщения. Значит, звонил не мириться, а контролировать. Проверял, возьму ли

трубку. Испугаюсь ли и примчусь ли обратно.

Три сообщения — от Милены. Тоже ночные. Открываю. Первое: «Мам ты где?» Второе: «Ответь

пожалуйста». Третье: «Ну мааам». Без единого «прости». Без «я была неправа». Просто тревога

ребёнка, которому стало некомфортно, но не за меня, а за своё спокойствие.

От Егора — ничего. Ноль звонков, ноль сообщений. Как будто у него нет матери.