ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Хотя на сказках Евгения Шварца выросли целые поколения читателей и зрителей, личность их автора долгое время оставалась в тени. Его биография, вобравшая в себя многие события ХХ века, лишь недавно стала предметом изучения, и писатель Михаил Кунин предпринял новую попытку осветить ее малоизвестные детали и «белые пятна», раскрывая попутно обстоятельства создания таких шедевров, как «Тень», «Снежная королева», «Дракон», «Обыкновенное чудо». К герою книги полностью относится то, что сам он когда-то написал о другом великом сказочнике, Хансе Кристиане Андерсене: «В ответ на гонения и брань создал он удивительный, прозрачный, добрый сказочный мир… Его сказки ничем не походили на те, чисто условные, излишне волшебные, где и чудо – не чудо, потому что всё может случиться. Его сказочный мир был неразрывно связан с действительной жизнью, с его временем, народом, страной».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Глава восьмая После XX съезда В середине марта 1956 года, через несколько недель после доклада Хрущева на XX съезде партии, Евгения Львовича пригласили на открытое партийное собрание с участием беспартийных «по очень важному вопросу». В дневнике он передал атмосферу этого собрания, проходившего в Доме писателей: «Все те же знакомые лица товарищей по работе. Все приветливы. Одни и в самом деле, другие – словно подкрадываются, надев масочки… Мы собрались в зале. Лица у собравшихся озабоченные. Озадаченные. Все уже слышали, зачем собрали нас. За председательским столиком появляется Луговцев, наш партийный секретарь, и вот по очереди, сменяя друг друга, читают Левоневский, Фогельсон и кто-то четвертый – да, Айзеншток [104] – речь Хрущева о культе личности. Материалы подобраны известные каждому из нас. Факты эти мешали жить, камнем лежали на душе, перегораживали дорогу, по которой вела и волокла нас жизнь. Кетлинская не хочет верить тому, что знает в глубине души. Но это так глубоко запрятано, столько сил ушло, чтобы не глядеть на то, что есть, а на то, что требуется, – куда уж тут переучиваться. Жизнь не начнешь сначала. Поэтому она бледна смертельно. Кетлинская. Убрана вдруг почва, которой столько лет питались корни. Как жить дальше? Зато одна из самых бездарных и въедливых писательниц, Мерчуткина [105] от литературы, недавно верившая в одно, готова уже кормиться другим, всплескивает руками, вскрикивает в негодовании: “Подумать только! Ужас какой!” В перерыве, по привычке, установившейся не случайно, все говорят о чем угодно, только не о том, что мы слышали. У буфета народа мало. Не пьют. По звонку собираются в зал быстрее, чем обычно, и снова мы слышим историю, такую знакомую историю пережитых нами десятилетий. И у вешалок молчание. Не знаю, что думают состарившиеся со мной друзья. Нет – спутники… Вечером, как в дни больших событий, я чувствую себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской. Среди множества мыслей есть подобие порядка, а не душевного смятения, как привык за последние годы в подобных случаях…» Из тех, с кем Шварцу довелось работать и дружить в 1920-е годы, мало кто остался в живых. Из коллег по отделу детской литературы, редакциям «Чижа» и «Ежа» после двух арестов и двух сроков в 1955 году вернулась лишь редактор Генриэтта Давыдовна Левитина, ходатайства о невиновности которой, кроме Шварца, писал Дмитрий Шостакович. Позднее в том же году она была реабилитирована. Созданное Маршаком и разгромленное в 1937 году детское издательство в Ленинграде никогда не возродилось в прежнем качестве, а его создатель не вернулся к своему детищу и переехал жить в Москву.