– Беда у меня, ослепла я. Это божья кара за Дмитрия. Простишь? – тихо прошептала Настасья и опустилась на колени перед кроватью, на которой и лежала Поля.
– Так ты думаешь, что это Бог тебя наказал? Так иди в церковь и проси его простить тебя.
– Сначала мне твое прощение нужно. Параша мне сказала, чтоб к тебе шла. А вот еще хотела спросить, ты веришь в колдунов?
– Почему вдруг спрашиваешь?
– Да это я так. Кошка черная за нами все время ходила. А нет такой в деревне ни у кого.
– С другой деревни прибежала, вот невидаль-то! – ответила Поля и напряглась. Она вспомнила про то, как Дмитрий рассказывал про кошку ту, и как она его преследовала. Неужели все это правда?
– Да нет, особенная она. И глаза такие пронзительные, как у человека.
– Глупость все это. Встань, Настя, и иди с Богом. Не злюсь я на тебя. Знать судьба у меня такая.
Настасья встала с колен, повернулась к двери и вдруг снова остановилась.
– Это же я ножи положила вам в амбар, не могу молчать.
– Зачем? Скотина тут причем? – удивилась Поля.
– Хотела, чтобы все у вас было плохо. Сама не своя была. Словно пелена была на глазах, как сейчас. Только тогда я видела все, но в своем свете. А сейчас я ничего не вижу.
– А как случилось слепота? – спросила Поля.
– С Парашей я разругалась у калитки, а как в дом вошла, так и плохо стало. Как думаешь, это она меня прокляла за тебя или совпало?
– Я не знаю, Настя. Но мне тебя жалко. Ну, одумалась и ладно, – тихо сказала Поля.– Ты иди, зла точно на тебя не держу. Митя сам хорош. Уж мне этого не знать.
– Дмитрий тебя любит, я точно знаю, – сказала она и пошла к выходу, держась за стенки.
– С чего взяла?
– Он сам мне это и сказал.
Параша, глядя, как мать с дочерью потихоньку идут по деревне, ухмыльнулась и что-то прошептала. Махнув рукой в сторону Настасьи и ее матери, она вытащила из кармана камень и бросила под ноги. Осторожно переступив его, колдунья пошла в другом направлении.
***
В деревне давно уже забыли, что такое сон. Все опасались незваных гостей, которые отбирали последнее и отправляли по каким-то неведомым бумажкам людей в ссылки, отрывали их от своей земли, от родных людей. Политика ликвидации кулачества как класса продолжалась. «Спасибо большевикам. Теперь кулакам крышка: пришел конец кулацким издевательствам, их бесшабашной эксплуатации», – кричали на каждом собрании в колхозе. Раскулачивание начало приобретать совершенно другие масштабы: изымались даже мелкие вещи, вплоть до горшков и ухватов, снимали среди ночи с плеч белье, срывали у детей с голов шапки, и тут же члены этой компании производили между собой дележку изъятого имущества, забирая продукты, съедая их на месте, пьянствовали. Иногда изымали всякий хлам, ненужные тряпки, ржавые ложки, потом везли и выбрасывали их в овраг.






