ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1927 год, СССР, НЭП, борьба агитбригад против мракобесия и религиозных предрассудков. Приключения Генки Капустина продолжаются... Агитбригада-4 А. Фонд 1927 год, СССР, НЭП, борьба агитбригад против мракобесия и религиозных предрассудков. Приключения Генки Капустина продолжаются... Пролог Пролог Савелий Филимонович Селёдкин, пожилой бывший конторщик, бестолковый и безответственный по молодости и посему наделавший дюжину детей, о которых даже знать не хотел, жил в городе N одиноко и тихо. Он никому не мешал и старался, чтобы и ему не мешали. Людей он с возрастом уже, в принципе, не любил, впрочем, как и кошек, собак и прочих тварей. Поэтому норовил вне дома пересекаться с ними поменьше. Вот и сегодня Савелий Филимонович прихватил бидончик под молоко, запахнул стёганную кухвайку на все пуговицы (и даже воротник поднял повыше), аккуратно отсчитал ровно один рубль двадцать восемь копеек, положил их в карман и вышел из коммунальной квартиры на улицу. Здесь следует отметить, что квартира, хоть и считалась коммунальной, но проживал там Савелий Филимонович единолично. Остальные комнаты были заперты. В одной числился красноармеец Фёдунов, сгинувший где-то в вихре времён, но так как выписать его забыли, то комната так и осталась стоять бесхозной. Вторая комната принадлежала товарищу Бердымухамедову, который проживал, говорят, где-то аж на территории Туркменской СССР, но прописан был почему-то в коммуналке города N. Впрочем, Савелия Филимоновича такие демографические выверты интересовали

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— И экзамены ты сдать не успел, и аттестат не получил, — расстроенно забормотал Енох.

Но я перебил:

— А Моня и Мими где?

— Не знаю, — буркнул Енох, — уже вторые сутки где-то в городе шляются.

— Экзамены они мне теперь уже и не дадут сдать, — апатично проговорил я.

— Но без аттестата ты же работы не найдёшь, — вздохнул Енох. — Тебя даже в аптеку не возьмут.

— Да мне теперь в России делать нечего. Надо мотать заграницу.

— Надо было сразу туда ехать, когда ещё деньги были, — проворчал Енох.

— Хотел же как лучше…

Остаток времени мы обсуждали с Енохом, как мне лучше сбежать — сейчас или по дороге.

Решили, что лучше по дороге. Потому что уже начиналось утро, народ потихоньку просыпался (хоть после того происшествия особо и не спали) и во дворе постоянно кто-то крутился — то прачки пошли, то повариха с ведрами протопала за водой, то дворник вышел за дровами.

Я сидел на кровати и размышлял, как лучше это всё провернуть (Енох улетел подслушивать, что там у очкарика происходит), когда дверь брякнула и в карцер заглянул заведующий, Александр Степанович.

— Капустин! — говорил он торопливо, свистящим шепотом, поминутно оглядываясь на дверь, — что ты опять натворил? Это ты Наташу… ну, это… кокнул? Зачем он тебя в допр забирает?

— Нет, Александр Степанович, — замотал головой я, — его отцовские деньги интересуют. Он решил, что я знаю, где они. А Наташа — это повод.

— Но ты же знаешь! — вспыхнул заведующий, — мы же договаривались, что ты в Москву поедешь. Откуда он узнал?

— Мне это тоже непонятно, — сказал я, — кто-то узнал и слил ему информацию. Может, это вы?

— Капустин! — фыркнул заведующий, но услышал предупреждающий свист во дворе и заторопился прочь. Дверь опять захлопнулась, скрежетнул замок.

— Заколебали уроды, за деньгами Генкиного отца охотиться, — зло подумал я, — мне они и самому пригодятся. Если, конечно, они существуют.

В карцере я сидел почти до самого обеда. Обо мне все словно забыли — никто не приходил, завтрак мне так и не принесли.

— Уроды! — злобно думал я, стуча зубами от холода.

Спасть не мог — мысли мешали. Жизнь сделала настолько крутой вираж, что сейчас спать было никак нельзя.

Я умылся и попил из-под краника ручного умывальника отдающую привкусом ржавчины воду. Других вариантов всё равно не было, никто не позаботился о том, что воспитанник может захотеть пить.

— Садисты уродские! — эпитеты у меня с каждым часом становились всё сочнее.

Дважды появлялся Енох. Новости были неутешительными. Очкарик решил сделать меня крайним. Очевидно, мстит за миллионы Генкиного отца.

Когда солнце уже начало склоняться к горизонту, появился дежурный воспитатель:

— Капустин, на выход! — сказал он.

— Иду, — я принялся натягивать ботинки.