Я дрожу под этим неумолимым взглядом. Здесь холодно, я вся мокрая; мелкие капли воды стекают по разгоряченной коже, пересекая отметины, которые он теперь видит так же ясно, как при свете дня. С тех пор как я их получила, скрываться было моим инстинктом, я старалась быть незаметной, но сейчас я не пытаюсь прикрыться. Я не сделаю ничего, что позволило бы ему счесть меня слабой. Потому что, даже если мы действительно идем на это, он всё еще мой враг.
То, как он смотрит на меня — изучая каждый дюйм, будто я существую лишь для его созерцания, — не должно было вызывать этот разряд желания в самой моей сути, но я уже по ту сторону стыда. Я по ту сторону разума.
Его костяшки белеют еще сильнее, когда он смотрит и смотрит, приглупев от жажды, впиваясь взглядом в мою грудь, вздымающуюся от частого дыхания и сосков, затвердевших от холода. Мои бедра невольно сжимаются, и его взгляд тут же падает ниже.
Это лишь физика. Рейкер никогда и никому не позволял целовать себя, так что я не жду нежности.
Я не удивлена, когда он произносит темным голосом, будто вырвавшимся сквозь остатки его самообладания:
— Становись на четвереньки.
Черт. Мы действительно это делаем.
Я сглатываю. Он прослеживает это движение глазами. Он слишком пристально смотрит на мою шею. Медленно, очень медленно, не отрывая от него взгляда, я опускаюсь на простыни. Поворачиваюсь к нему спиной.
На мгновение я замираю, ожидая звука меча, покидающего ножны. Ожидая, что он предаст меня и убьет в момент моей высшей уязвимости.
Раздается металлический лязг.
Его доспехи. Он снимает их, деталь за деталью.
— Я сказал — на руки и колени, — повторяет он, и его голос звучит как мрачный, беспощадный приказ.
Я прогибаюсь в пояснице. Делаю, что сказано. Я и впрямь в отчаянии, не так ли? Да. Сейчас — да. Я изголодалась по прикосновениям, я измучена. Все эти недели прошли под знаком выживания, но прямо сейчас, перед лицом почти гарантированной смерти, я хочу этого. Спина выгибается дугой, и по позвоночнику пробегает дрожь. Я обнажена и беззащитна так, как никогда в жизни.
Клянусь, я слышу за спиной едва сдерживаемый рык, но его голос звучит так же холодно и жестоко, как всегда:
— Посмотри на себя. Уже вся сияешь и готова принять меня.
Я сжимаю челюсти, глядя прямо перед собой. Простыни шуршат от его движений. Кожа покалывает от приближающегося жара его тела.
— Никто не прикасался ко мне неделями. Не обольщайся.
— Неделями? — произносит он, внезапно замирая позади. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что в его голосе прозвучала ревность.
— Неделями, — повторяю я.
Его пальцы грубо впиваются в мои бедра, и он рывком притягивает меня назад, к себе. Его руки обжигают.
Затем, без лишних слов и предупреждений, я всем телом ощущаю его жар.






