И я рада, что он не видит моего лица, потому что от этого контакта мои глаза едва не закатываются. Я не вижу его, но чувствую, и его внушительные размеры по сравнению с моими…
Мне следовало знать. Следовало догадаться. Я почувствовала это еще тогда, в ту ночь на балу. Но сейчас, когда он находится у самого входа в меня, очевидная разница в размерах заставляет меня покрыться испариной.
Я внутренне напрягаюсь, ожидая вспышки боли. Гадаю, есть ли способ сделать это так, чтобы он не уничтожил меня.
Но он входит почти осторожно. Глубже. Еще глубже.
Кажется, каждый мой нерв вспыхивает, и на этот раз я действительно вскрикиваю от этой полноты, от того, как сильно он меня растягивает — сразу становится слишком тесно. Я не жду, что он остановится, но он замирает. Ждет, пока я смогу продышать это ощущение.
Затем он начинает тянуть мои бедра на себя, дюйм за дюймом насаживая меня глубже. Медленно. Это происходит мучительно медленно, пока все мысли, чувства и ощущения не сужаются до этой обжигающей точки контакта. Он толкается вперед, и вперед, и… каким-то образом он всё еще продолжает входить.
Еще толчок. И еще.
Пока я не заполняюсь им настолько, что мысли путаются, чувства исчезают, и я не могу сделать полноценный вдох.
И затем, как раз когда я начинаю гадать, как это вообще может продолжаться, он начинает двигаться.
Я выругалась прямо в простыни.
— Обязательно было быть таким огромным? Я чувствую тебя, черт возьми, едва ли не зубами.
Сзади раздался звук, похожий на сдавленный стон муки, но мгновение спустя его голос зазвучал гладко, как бархат:
— А я чувствую, как ты изо всех сил стараешься не закричать.
Он прав. Каждая клеточка моего тела напряжена до предела, потому что если я отпущу себя, если полностью поддамся этому нарастающему наслаждению, я закричу, я буду скулить, я буду умолять — и не смогу остановиться.
Он поймет, что я почти в ловушке, что он полностью завладел мной, а я не могу этого допустить. Он не должен знать, что я никогда не чувствовала ничего подобного, и что я ненавижу — ненавижу — тот факт, что это исходит именно от него.
Мой голос звучит натянуто, когда мне удается выдавить:
— Нет. Ни капли.
Он мрачно усмехается за моей спиной, и от этого звука кожа стягивается во всех тех чувствительных местах, где я жажду его прикосновений. Всё тело — сплошная рана, сплошная потребность. Боль окончательно уступила место удовольствию, похожему на расплавленное золото: мерцающее, оно оседает глубоко внутри, сворачиваясь в ослепительную, нарастающую, неумолимую жажду. Он ускоряет темп, и я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.
— Неужели? Мне кажется, ты лжешь, Арис. Думаю, ты чертовски плохая лгунья.






