ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Современный инспектор внезапно оказывается в теле шестнадцатилетнего Льва Толстого — в декабре 1841 года, в дороге в Казань. Чужие воспоминания, чужая семья, чужая эпоха: аристократические салоны, инт... Железный лев Михаил Ланцов Современный инспектор внезапно оказывается в теле шестнадцатилетнего Льва Толстого — в декабре 1841 года, в дороге в Казань. Чужие воспоминания, чужая семья, чужая эпоха: аристократические салоны, интриги опекуншей, карьерные расчёты знатных дам. Но главное — тело молодое, гормоны бушуют, а в голове застряли знания о нелинейной геометрии, квантовых сдвигах и технологиях века, который ещё не родился. Лев пытается не выдать себя, не сойти с ума от невозможности вернуться и не превратиться в игрушку чужих амбиций. Пока он ищет способ вырваться из круговерти чужих планов, каждый его шаг в прошлом непреднамеренно меняет будущее — и неясно, во что выльется эта игра с временем. Пролог Наши дни, где-то в России — Внимание! Тревога! Персоналу немедленно покинуть территорию комплекса! — прозвучало из динамиков системы оповещения. Громко. Очень громко. Такое не проигнорируешь. И следом заревела сирена. Директор лаборатории нервно сглотнул и уставился на представительного мужчину, сидящего напротив, всем своим видом давая понять, что и сам обескуражен. Но замешательство длилось недолго. Пару секунд спустя он нажал на кнопку прямой связи, пытаясь соединиться с центральным постом агрегатного зала. Ведь, кроме него, только там могли активировать все это безобразие

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Скрипучей, хотя она и стояла на полозьях, представляя скорее разновидность саней.

Было зябко, хотя и не слишком из-за мехов, в которые с головы до ног он был укутан. А рядом сидели Коля, Сережа, Дима и Машенька[1].

Откуда он их знал? Загадка. Хуже того — он их воспринимал как своих близких родичей: братьев и сестру. Что напоминало какой-то бред, бессмыслицу и как бы не чего-то похуже…

— Лева, как ты себя чувствуешь? — произнес Коля с натуральной такой обеспокоенностью. И речь… Она была насквозь понятной. Хотя мужчина отродясь не изучал французский язык.

И тишина.

Никто, разумеется, Коле отвечать не стал. Из-за чего мужчина даже начал озираться, пытаясь понять, к кому тот обращался и кто такой этот Лева.

— Все хорошо? — повторил этот подросток на французском, глядя ему прямо в глаза.

— Ты меня спрашиваешь? — чуть переспросил мужчина, вздрогнув от совершенно непривычного голоса.

Подростки переглянулись.

Отвечать по-русски на вопросы, заданные на французском языке, считалось дурным тоном в их среде. Во всяком случае, их так учили. Не так. Нет. Вбивали. Вместе с манерами и умением вести себя в приличном обществе. Посему это выглядело странно. И Коля, перейдя на русский язык, с еще большей обеспокоенностью произнес:

— Мы разговаривали, и ты, оборвавшись на полуслове, откинулся на спинку, закрыв глаза. Потом тебя выгнуло дугой. Ты заскрежетал зубами и затих. Мы даже подумали, что тебя удар хватил.

— Какой еще удар? — все еще ничего не понимая, переспросил мужчина, отмечая странный выговор, даже акцент. Словно бы для Коли русский язык не родной[2].

— Как какой? Апоплексический[3]. Я слышал, что он так и разбивает, внезапно. Но когда ты громко засопел, мы успокоились. Сейчас же очнулся и взгляд такой… Словно сам не свой.

— Глядел на нас так, словно тебе что-то привиделось страшное, — добавила Машенька.

— Привиделось… привиделось. — покивал мужчина, ухватившись за эту крайне удачную соломинку.

— Расскажи. Нам очень интересно, — спросил Дима, переходя на французский.

Мужчина вновь отлично понял, что его спросили.

И уже хотел было ответить на русском, но его кольнуло ощущение неправильности момента. А откуда-то из глубин память всплыла и сама собой выпорхнула изо рта подходящая фраза на французском — к удовлетворению окружающих.

Они выдохнули с некоторым облегчением.

Завязалась беседа.

В которой мужчина старался больше молчать, позволяя этим подросткам трещать без умолку. Сам же он с трудом сдерживал ужас от накатывающих на него воспоминаний. Чьих-то чужих… и даже чужеродных. В центре которых было понимание того, что он теперь Лев Николаевич Толстой. Да-да. Тот самый. Только молоденький совсем. Не Лев, но Львенок.