ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, кот... УГРО-46 Рафаэль Дамиров Алексей Кочергин проснулся в чужом теле, в чужом времени и в чужой жизни. Подполковник полиции с двадцатилетним стажем, готовившийся к пенсии, очутился в теле двадцатипятилетнего вора и домушника, которого только что отпустили по амнистии сорок пятого года. Вокруг него — не привычный XXI век, а разрушенный послевоенный Зареченск: керосиновые лампы вместо электричества, булыжные мостовые, голодные люди в обносках, банды демобилизованных и лагерных, разросшиеся после войны как сорняки. Его новое тело помнит воровские лазейки, подворотни и клички, но не умеет ни писать уверенным почерком, ни говорить голосом, к которому привыкла душа. А главное — рядом стоит капитан Степнов, начальник уголовного розыска, который только что устроил показательную казнь у стенки и теперь смотрит на Кочергина сквозь призму собственной усталости и ненависти ко всему воровскому миру. Кочергин не выбирал эту жизнь, но в ней придётся выживать. Его прежний опыт — допросы, оперативные разработки, умение читать людей — остался с ним, а вот авторитета, погон и права на ошибку нет. Он вынужден прикидываться тем, кем никогда не был: мелким уголовником, пугливым и хитрым, готовым подлизываться к ментам ради спасения шкуры. Но каждое слово Степнова, каждый взгляд молодого оперативника Зу

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Зуев вжался в землю метрах в пяти и бил из ППШ короткими очередями, но пули уходили в молоко — из такого положения попасть было трудно.

Пулемёт перенёс огонь на нас. Очередь прошла по берёзам, выдирая из стволов белые лоскуты коры. Земля вскипела фонтанчиками перед самым лицом, я вжал голову в траву и почувствовал, как горячий ветер рвёт воздух над затылком.

Думать было некогда. Я перекатился к Степнову, рванул с его плеча подсумок из-под противогаза, нащупал внутри гладкое ребристое тело гранаты — Ф-1 — «лимонка». Выдернул чеку, привстал на колено, размахнулся и изо всех сил швырнул в копну.

Граната провалилась в сено и исчезла. Секунда, две…

Бах!

Копну разнесло взрывом. Сено вспыхнуло мгновенно, взрывная волна опрокинула «Максим» набок, пулемётчика отбросило. Он лежал в горящей соломе и не шевелился. Буба. Бандит по кличке Буба, широкоплечий мужик с бритой башкой, которого я видел вчера за столом у Марьяна. Осколки гранаты изрешетили ему грудь и живот, рубаха на нем дымилась, а рядом валялась пулемётная лента, засыпанная горящим сеном.

Пулемёт теперь молчал. Но вот из кустов продолжали стрелять.

— Туда! — гаркнул я. — Стреляйте в кусты! Слева! В кусты слева!

Степнов мгновенно сориентировался и перенёс огонь. Зуев поднялся на колено и дал длинную, веером, очередь из ППШ по кустам, срезая ветки и листья. Антонов, услышав, что пулемёт затих, тоже высунулся из-за фундамента и ударил из винтовки.

Огонь из кустов захлебнулся. Я видел, как какие-то согнутые фигуры — двое или трое — рванули в глубь леса, петляя между стволами. Ломали ветки, ломились, как стадо лосей. Ишь ты. Профессиональная засада, а отход, как у дилетантов. Нервы сдали.

Капитан вскочил и крикнул:

— За ними!

И тут Степнова ударило.

Он дёрнулся, охнул и осел на землю, схватившись за левое бедро. Я не сразу понял, думал, он всего лишь споткнулся о корень. А уж потом увидел, как между пальцев, стиснувших штанину галифе, проступает тёмное пятно. Последняя пуля из кустов нашла его.

— Николай Николаевич!

Я подхватил его и привалил к берёзе. Спешно осмотрел. Входное чуть выше колена, навылет. Кровь шла густо, но бедренную артерию, вроде, не задело. Или это я хотел так думать. Потому что если задело — остаётся минут десять, не больше.

— Сука, — прохрипел Степнов, глядя в небо широко открытыми глазами. — Всю войну прошёл, ни царапины, а тут…

— Ничего, ничего, Николай Николаевич, ты поправишься. На танцы ходить будешь.

— На какие, к чёрту, танцы? Я женат.

— Вот с женой и пойдёшь. Когда последний раз на танцах-то был? А жена, наверное, вальсы-то любит…

Степнов слабо усмехнулся, скривился от боли и закрыл глаза.

— Эх… Послушал бы тебя, Кочергин… Правда ведь засада была. Тьфу, черт. Старею.

— Не старость это, Николай Николаевич. Горячность.