Мирослав спал на лежанке — она слышала его ровное дыхание, видела, как его грудь поднимается и опускается. Он был так близко. Такой теплый, живой и надежный.
А она носила в себе правду, которая могла разрушить все.
Млада закрыла глаза, и перед ними встал тот день у Серебряной реки.
Власт лежал в снегу, и кровь из его груди заливала все вокруг.
Она выхватила нож из-за пояса и замахнулась.
Один удар. Один. И все кончится. Он больше никогда не придет за ней. Никогда не скажет «ты моя».
Она занесла руку — и замерла.
Она не могла.
Ее учили лечить. Спасать. Убивать ее не научили.
— Будь ты проклят, — прошептала она.
Она убрала нож. Нагнувшись, Млада с трудом подхватила мужчину под мышки и потащила его к лодке. Старой лодке, которая была привязана у самого берега. Собрав остатки сил, девушка перевалила раненого на дно и торопливо перевязала его рану.
Воды Серебряной не замерзали даже в лютые морозы, тихо струясь среди снегов. Млада решила отвезти его к отцу: пусть тот сам вершит суд над Властом.
Она выпрямилась, озираясь в поисках весел или длинного шеста, но вокруг не оказалось ничего, чем можно было бы управлять лодкой. Тяжело вздохнув, она взяла в руки тяжелый топор и зашагала к ближнему пролеску, чтобы срубить молодое деревце.
Вдруг за спиной плеснула вода. Обернувшись, Млада замерла в ужасе: привязь не выдержала, и лодку неумолимо тянуло прочь от берега. Девушка бросилась назад, но было поздно — утлое суденышко быстро уносило течением.
На глаза навернулись жгучие, злые слезы. Она рванулась следом вдоль кромки, однако отвесные обрывы и глубокие сугробы сковывали движения. Млада с бессильным отчаянием смотрела, как лодка с телом ее врага беззвучно скрывается за ледяным поворотом.
Млада открыла глаза.
Она тогда думала, что он умрет. Что река унесет его, и она никогда больше не увидит его лица, не услышит его голоса. Но она ошиблась. Он выжил. И теперь он вернулся.
Она посмотрела на записку, которую держала в руках. Ее пальцы дрожали.
«Ты только моя».
Она должна была сказать Мирославу. Потому что если она промолчит снова — это будет предательством хуже, чем любая ложь. Она не могла больше прятаться за молчанием.
Млада встала и подошла к лежанке.
Мирослав спал. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, и Млада на мгновение замерла, не в силах отвести глаз. Солнечный луч золотил его светлые волосы, рассыпавшиеся по оленьим шкурам. Она посмотрела на его сильные руки — те самые, что еще ночью так нежно обнимали ее, пряча от всего мира.
Грудь сдавило от нахлынувших чувств. Млада отчаянно поборола дикое желание броситься к мужу, растолкать его и во всем признаться. Секрет жег ее изнутри.
Вместо этого она тихо, словно тень, опустилась на колени перед массивной ступой, вырезанной из цельного ствола тополя.






