В памяти ожили слова матери: когда на сердце тяжело, а слова бессильны — накорми своего мужчину. В их культуре еда, приготовленная с душой, говорила громче любых слов.
Млада взялась за тяжелый пест. Первой в деревянное чрево отправилась вяленая лососина. Глухие, ритмичные удары разнеслись по полумраку жилища, заглушая тревожные мысли. Девушка терла и била сухую рыбу до тех пор, пока жесткие волокна не превратились в пышную, воздушную массу.
Затем пришел черед лесных сокровищ. Млада бережно высыпала в ступу горсть ледяной шикши и глянцевой брусники. Спелые ягоды с треском лопались под пестом, пуская багровый сок и окрашивая рыбу в нежно-розовый цвет. Следом полетели сладкие, мучнистые луковицы дикой лилии и пригоршня ароматных кедровых орехов.
Но главный секрет таился в магии рук. Млада тонкой струйкой влила в смесь прозрачный, растопленный жир нерпы. Она принялась усердно, круговыми движениями взбивать толкушу. Руки ныли от усталости, но девушка не останавливалась, пока блюдо не стало идеальным — маслянистым, нежным, вобравшим в себя всю целительную щедрость северной природы.
Это была не просто еда, это была ее любовь, перетертая с тревогой и надеждой. Мирослав зашевелился, разбуженный густым, дразнящим ароматом. Он с сонной улыбкой посмотрел на склоненную над очагом жену.
Поднявшись, он умылся ледяной водой из берестяного туеса и, накинув на плечи меховую куртку, вышел на улицу — проверить лающих на привязи собак.
Пока его не было, Млада переложила толкушу в красивую чашу из березового капа. Когда дверь распахнулась, впуская клубы морозного пара и Мирослава, она уже ждала его. Опустив глаза, чтобы не выдать своего страха и слез, она протянула ему чашу обеими руками.
Мирослав подошел ближе. Он аккуратно взял чашу, на мгновение задержав свои теплые пальцы на ее дрожащих руках. Согласно древнему обычаю, этот жест означал полную верность и доверие. Он молча кивнул, принимая ее кушанье и ее саму — раз и навсегда.
Млада смотрела, как он ест, и крупные, чистые слезы наконец покатились по ее щекам, смывая остатки ночного страха.
— Муж мой, я хочу, чтобы между нами не было секретов. Я должна тебе кое-что рассказать… Браслет-оберег, что ты нашел на той поляне, где пропал Власт — он мой…
Она рассказывала ему все откровенно и без утайки, торопливо, глотая слова и слезы, выплескивая весть ужас и боль того страшного дня…
В заключении она протянула ему черную стрелу Власта и его записку. Мирослав сжал бересту в кулаке. Он смотрел на нее — долго, тяжело, и в его взгляде сменялись гнев и удивление. А еще вопрос, который он боялся задать.
— Ты знала, что он жив?
— Я думала, что он умер, — ответила она. — Прости, что не сказала тебе раньше. Я боялась. Я боялась, что ты не поверишь мне. Что ты подумаешь, что я в сговоре с ним.






