ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что мон... Реквием Аделин Хамфрис Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что монстр всегда жил под его кожей. Руки трясутся, желудок скручивает, и он бьётся головой о стену — не потому что может вырваться, а потому что боль хоть на секунду заглушает то, что он сделал с женщиной, которую любит. Он — музыкант, который забывал ноты ещё до того, как забыл, кем он был. Годами его держали на игле и на крючке: сначала шантаж, потом привычка, потом то, что осталось, когда привычка стала телом. Он хочет, чтобы Майк ушёл и спас себя, хочет, чтобы Эмма осталась наверху, в безопасности от него самого. Но больше всего он хочет, чтобы кто-то поверил, что тот, кто душил её, — не он. Маска на комоде молчит. Джуд теряет последнюю уверенность, что его можно отделить от того, что с ним сделали. Из его вен вырвали всё мягкое, и теперь даже субоксон отказывается принимать — потому что помощь означает признание, что он сломан окончательно. Майк стоит в дверях с бутылкой, которая бесполезна, пока Джуд не решит, достоин ли он облегчения. А Эмма ждёт наверху, прикасаясь к синякам на горле, которые он ей оставил. Дорогой читатель... Дорогой читатель... После вс

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, солнце начинает свой финальный спуск к горизонту. Я поправляю галстук, почти не думая, хотя ему больше не нужна поправка. Ничто во мне не нуждается в исправлении сегодня вечером.

Майк идёт рядом в тишине, но теперь это комфортная тишина после того, как мы только что развалились вместе.

Впереди пристань увешана гирляндами, покачивающимися на океанском ветерке, и в самом её конце я вижу Нову, бегущую вперёд, уши насторожены, хвост виляет. Мы движемся вместе к концу пристани, и я чувствую своё сердцебиение с каждым шагом, медленнее и громче одновременно.

Хизер первой достигает меня, ярко улыбаясь. А затем она наклоняется и быстро целует меня в щёку, её руки на мгновение сжимают мою руку, будто она пытается сказать всё без слов. Затем она отступает, глаза уже наполняются слезами. И я смотрю мимо неё.

Вот тогда я вижу Эмму.

Всё внутри меня замирает самым простым и полным образом.

Она в начале пристани, где свет гирлянд собирается ярче всего. Её платье движется с ветром в мягком, живом движении. Лиф сидит на ней так, что мои мысли на очень краткий момент перестают функционировать в любом ответственном качестве.

Когда её глаза находят мои, весь мир сжимается до одной линии взгляда. Она улыбается, и я чувствую, как моё сердце внезапно начинает биться быстрее. За ней я вижу её родителей. Джессику и Энтони Истон. Они начинают путь вместе, каждый держит её за руку. Она всегда была похожа на них обоих. Её мать имеет ту же форму лица, но с нежными зелёными глазами. Её отец имеет глаза, до боли знакомые. Глаза Эммы. У них обоих более светлые каштановые волосы, теперь контрастирующие с тёмно-каштановыми волосами Эммы. Она так и не потрудилась перекрасить их обратно с тех пор, как Адела изменила их.

Вместе они ведут её вниз по проходу.

Майк даёт мне маленькое, заземляющее прикосновение к плечу, затем тихо отступает к гостям, оставляя меня стоять одного, пока все занимают места в деревянных креслах на пристани.

Каждый шаг Эммы вниз по пристани ощущается как каждая мечта, которую я когда-то имел о нашем будущем, когда мы были молоды. К тому времени, как она достигает меня, мой пульс всё ещё колотится. Я удерживаю себя от того, чтобы прижать руку к груди.

— Привет, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх этими красивыми медово-карими глазами.

— Привет, — выдавливаю я, тише, чем намеревался.

На мгновение никто из нас не двигается. Затем Эмма тянется к моей руке, и в ту секунду, когда её пальцы смыкаются вокруг моих, я чувствую, как успокаивается каждая частица тревоги. Она всегда была самой спокойной вещью в моей жизни.

Официальное лицо говорит где-то рядом, но слова расплываются для меня.