ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что мон... Реквием Аделин Хамфрис Джуд решает, что ломка убьёт его раньше, чем цепи на запястьях. Он лежит в чужой комнате, где деревянный потолок мерцает и перетекает в треснувший бетон, а голос из маски на комоде шепчет ему, что монстр всегда жил под его кожей. Руки трясутся, желудок скручивает, и он бьётся головой о стену — не потому что может вырваться, а потому что боль хоть на секунду заглушает то, что он сделал с женщиной, которую любит. Он — музыкант, который забывал ноты ещё до того, как забыл, кем он был. Годами его держали на игле и на крючке: сначала шантаж, потом привычка, потом то, что осталось, когда привычка стала телом. Он хочет, чтобы Майк ушёл и спас себя, хочет, чтобы Эмма осталась наверху, в безопасности от него самого. Но больше всего он хочет, чтобы кто-то поверил, что тот, кто душил её, — не он. Маска на комоде молчит. Джуд теряет последнюю уверенность, что его можно отделить от того, что с ним сделали. Из его вен вырвали всё мягкое, и теперь даже субоксон отказывается принимать — потому что помощь означает признание, что он сломан окончательно. Майк стоит в дверях с бутылкой, которая бесполезна, пока Джуд не решит, достоин ли он облегчения. А Эмма ждёт наверху, прикасаясь к синякам на горле, которые он ей оставил. Дорогой читатель... Дорогой читатель... После вс

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Каким-то чудом, блядь, у меня это есть. И я никогда не отпущу это.

Следующая песня — та, которую я узнаю мгновенно. «Unworthy» от Vancouver Sleep Clinic. Этот звук заполняет комнату.

Она сжимается вокруг меня, и ещё одна слеза скользит к её виску. Я целую её.

— Я держу тебя, — хриплю я у её кожи.

Её руки скользят по моей спине, ногти оставляют лёгкие линии на позвоночнике. — Джуд… — Её голос срывается на моём имени, дыхание перехватывает, тело сжимается подо мной так, как я знаю теперь по памяти.

Я не ускоряюсь. Я не становлюсь жёстче. Я остаюсь здесь, погружаясь в неё с тем же глубоким, безжалостным ритмом. — Вот так, детка.

Её голова запрокидывается, и она разбивается вокруг меня. Её тело сжимается, пульсирует, и я смотрю на её лицо всё время. Я одержим её лицом. Всегда был, но особенно после всего, через что меня заставили пройти в Москве.

Я провожу её через это, пока моя собственная разрядка не обрушивается на меня. Я прикусываю место между её шеей и плечом, нежнее, чем хочу, и со стоном изливаю всё внутрь неё. До того, как я успеваю перевести дыхание, она тянет меня в ещё один поцелуй. Её руки обхватывают моё лицо, её язык скользит по моему, и я погружаюсь в это, делая ещё несколько глубоких толчков, пока не истощаюсь.

Песня нарастает, и я прижимаюсь лбом к её.

Её большой палец гладит линию моей челюсти. — Джуд. — Её голос хриплый, едва слышен. — Что случилось, милый?

Я не осознавал, что тоже плачу теперь. Чёрт.

Она вытирает влагу с моей щеки, и нежность этого жеста заставляет меня закрыть глаза на мгновение. Я целую её ладонь, её запястье, её безымянный палец, где сидит кольцо. А затем я встречаю её глаза, эти светло-карие глаза, в которых есть всё, что я когда-либо хотел.

— Я люблю тебя, Эмма Грейвз, — шепчу я у её кожи. — Спасибо, что никогда не сдавалась. Даже когда я хотел сдаться сам.

Она открывает рот, чтобы ответить, но я целую её до того, как она успевает.

После душа и нескольких капкейков с приёма мы оказываемся на задней террасе с открытой дверью позади. Достаточно темно, чтобы мы не видели океан перед собой, но мы точно слышим его. Эмма сидит у меня на коленях в одной из моих мешковатых футболок группы и моих любимых белых шортиках. Мы не зажигаем огонь, потому что сейчас существовать в темноте кажется правильным.

Мои руки обхватывают её, пальцы вырисовывают медленные, рассеянные узоры на её коже. Она откидывается на меня с мягким выдохом, и я целую её в щёку, затем в челюсть, затем в место под ухом, где она слегка вздрагивает и улыбается, будто пытается не плакать.

Никто из нас не говорит какое-то время. Нам не нужно после того, что мы только что сделали.

В конце концов она запрокидывает голову, глаза находят небо, её голос мягкий. — Мы правда сделали это, — говорит она.

Мои руки крепче сжимаются вокруг неё.