И за секунду солнце надо мной закрывают тучи, давящие чувством вины, что заставила свою маму так переживать. Если честно, до этого момента я и не думала, что она умеет так.
— Жива, жива моя девочка. Как же ты нас напугала…
Гладит меня по волосам, целует, дрожит вся.
— Отойди от нее! — раздается папин гневный бас, и мне вдруг хочется сжаться в маминых руках до размеров изюминки.
Поднимаю взгляд на балкон и вижу отца в полосатой рубашке, которая небрежно расстегнута на верхние пуговицы, воротник топорщится, крича о том, что отец не в порядке. И подходить к нему в таком состоянии опасно. И я убеждаюсь в этом, когда встречаюсь с ним взглядом и вижу в нем чистую агрессию, которая подавляет. Мне это не нравится.
— Савелий, не сейчас, пожалуйста…
— Сейчас, — жестко пересекает он мать. — В кабинет ее ко мне. Живо.
Я растерянно открываю и закрываю рот.
— Съешь леденец, — пихает мама мне в губы незаметно, и я чисто рефлекторно прячу конфету во рту. Ментоловая. — И не подходи близко к отцу. Учует. А он и так не в лучшей форме.
Натянуто улыбнувшись фальшивой улыбкой, что все будет хорошо, мама поправляет нервными движениями мои волосы, платье и отпускает меня.
— Ну все… Иди, Николетта, твой отец очень переживал…
— За кого? — с обидой вырывается из меня.
Мама недоуменно хлопает ресницами.
— За тебя, конечно же…
— Или за неудобство перед Голицыными? — язвлю я, не выдержав.
— Николетта…
— Николь, мама! Зови меня Николь! — выпаливаю в сердцах и разворачиваюсь в сторону дома. А хочется в обратную и подальше. Отца уже нет на балконе, и я иду под тревожный звон сердца прямиком к нему в кабинет.
Страшно? Очень. Еще и чувство вины перекрывает возможность попытаться защититься. Несмотря на то, что я зла на них, все равно знаю, что заставила их нервничать, пускай и не совсем по той причине, которой хотелось бы мне. Они мои родители. А родителей не выбирают. А потом я вспоминаю, как Гад отзывался о своей матери и отце, и думаю, что мне все же повезло с родителями больше и это нужно ценить. Но очень сложно ценить, когда они не хотят слышать меня и используют как удобный рычаг в своих целях.
На лестнице мы встречаемся с Полкашей, я виновато улыбаюсь и делаю шаг выше, но он останавливает меня, протягивая ладонь.
— Плюнь-ка.
В непонятках смотрю на него, но делаю то, что просит. Убрав мою липкую конфету в карман, он достает и вручает мне барбариску. Разворачивает прямо в мою ладонь.
— А теперь иди, от мяты только усиливается запах алкоголя.
Мой старичок по-доброму улыбается, и я немного заторможенно кладу конфету в рот, обнимаю его в ответ и направляюсь дальше в отцовский кабинет. Вхожу без стука.
Отец стоит у окна, его плечи ходуном ходят, прям большой и злой серый волк.
— Села.
Безропотно сажусь на кожаный диван в тени пальмы.






