С ним бы я любые папины наказания пережила, просто потому что знала, чтоон у меня есть!
А сейчас нет, и единственная связь с внешним миром — простенький телефон Полины, и зарядка на нем не вечная, поэтому я отключаю его каждый раз, чтобы сберечь. У меня нет нужного провода… А Полина не берет трубку вот уже три дня, и мне хочется взвыть от этой неизвестности.
К завтраку не притрагиваюсь. Аппетита нет. Беру только конфетку, оставленную мне Полкашей. Единственный светлый человек в этом темном царстве.
Обняв мягкую игрушку, забираюсь под одеяло с головой и смакую сливочный вкус ириски. Почему-то от этого вкуса теплее на душе становится и ты не чувствуешь себя настолько одинокой и немощной, будто вместе с этим вкусом расцветает надежда.
Слышу, как проворачивается ключ в замке, осторожно выглядываю из-под одеяла. Мама. В комнату не заходит, поправляет рукава зеленого жакета, складывая внизу живота манерно руки.
— Николетта, сходи в душ. Приведи себя в порядок и спускайся. Поедем в клинику.
Непонимающе хлопаю ресницами.
— Зачем? У меня ничего не болит. Анализы мы сдавали два месяца назад.
— К гинекологу. Отец хочет убедиться в твоей чистоплотности.
И тут у меня глаза едва ли из орбит не выкатываются. Че-го⁈
Вскакиваю на кровати, утопая ногами в мягком матрасе. Зайца держу за ухо, готовая побить им маму.
— Я. Никуда. Не. Поеду.
Мама качает головой, будто перед ней пятилетний ребенок.
— Николетта. Что за глупости.
— Глупости⁈ — ощетиниваюсь я, до боли в пальцах сжимая ухо бедного зайца. — Я не племенная кобыла, мама! Это мое тело! Мне есть восемнадцать, и я сама решу, когда мне идти к гинекологу!
— Нет. Сама ты решать не будешь. Нет у тебя таких привилегий. И ты это знаешь. Так что прекрати все усложнять и провоцировать отца на новые наказания.
Уходит, а я беспомощно швыряю ей вслед зайца, который с глухим стуком врезается в дверь. Ненавижу! Спрыгиваю с кровати и поднимаю пострадавшую игрушку.
Нет у меня привилегий.
Знаю я! И это бесит, невероятно просто бесит! И то, что мама полностью на стороне отца, тоже бесит! Мы не были с ней подружками, но почему? Почему она даже не попыталась со мной поговорить?
Да, учитывая ее восприятие и отношение ко многим вещам, девяносто девять процентов я бы ей не рассказала, но мама ведь старше, умнее, она должна была найти для меня слова, чтобы я хоть немного открылась.
И мне сейчас больше всего на свете хочется быть открытой и понятой, хоть кем-то! Гад понимал. Полина, мне казалось, тоже, только сейчас я в этом сомневаюсь. А самые близкие люди нет! Ни мама, ни папа! Они даже не стараются этого сделать, им плевать, есть только их проекция, как надо и как лучше, и они совершенно не учитывают моих интересов.






