ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кавказ. Перевалы, серпантины, каменные высоты, снег, грязь и узкие дороги, за которые будут цепляться до последнего. Здесь нет катакомб и крепостных стен, здесь один закон: кто выше - тот живёт, а кт... Кавказ Павел Смолин Кавказ. Перевалы, серпантины, каменные высоты, снег, грязь и узкие дороги, за которые будут цепляться до последнего. Здесь нет катакомб и крепостных стен, здесь один закон: кто выше - тот живёт, а кто замешкался - остаётся лежать на склоне. Он знает, зачем немцы рвутся к Кавказу. Знает цену нефти, цену высот и цену каждой ошибки в горах, где смерть приходит не только с пулей или осколком, но и с холодом, обвалом и одним неверным шагом. Но знание будущего не отменяет того, что впереди — самая злая и упрямая война. А Кавказ не любит чужих, глупых и тех, кто решил, будто уже все знает о войне. Глава 1 Глава 1 Через две удручающе короткие, наполненные безделием, горячим питанием и баней недели нас, отдохнувших и подлеченных, отправили из прибрежного городка вглубь, к фронту. Дорога ползла вверх, в горы, и горы эти всё росли, росли, пока не упёрлись вершинами в облака. Красота и необъятность Кавказа наполнили душу трепетом, а вокруг простирались настоящие громады — в снеговых шапках, в ледниках, в скалах, уходящих в небо так, что задирать голову было больно. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, а где-то впереди, над самой дорогой, в недосягаемой выси белел огромный снеговой купол — Казбек, как мне сказали. Стоял над ущельем, как часовой над воротами, и за теми в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вечер был почти безветренный, уходящее за горы солнышко дарило остатки тепла и играло на ледяных шапках. Настроение было отличным, мужики готовились услышать давно желанную и успевшую обрасти сказочными подробностями историю — уселись поудобнее, кто-то закурил, кто-то захрустел сухарем и забулькал флягой.

— Во время последних минут обороны Севастополя наш ротный, капитан Кравченко, отдал приказ отступать в катакомбы — Севастополь и округа на них, считай, стоит. Капитан был ранен — ему попали в живот — и остался у входа с пулеметом и гранатами прикрывать отход. С ним, по личному решению, остался наш старшина — Кузьма Лукич Бережной. С нами ушли многие, но до выхода из катакомб получилось добраться только у нас, — указал на бойцов. — Политрук Семена Яковлевича Мальцева и бойца из соседней роты, Степана Лукича Гречаного. Последним погиб командир второго взвода, Реваз Бараташвили — ему прострелили ногу, и он хорошо потратил напоследок остатки диска ДП.

— Минута молчания! — тихо скомандовал Дзагоев.

Мужики сняли пилотки и фуражки. Помолчали.

— Реваз петь любил, — когда майор вернул на голову фуражку, вспомнил Колька. — Он и в конце пел — так, что ДП и не слыхать было!

Покивали.

— В общем — вышли, — взял слово Калюжный. — Через катакомбы в слепую для немца зону. Оборванные, раненые, почти без патронов и без жратвы. В горы ушли, решили, что мы теперь — партизаны.

— Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! — возмущенно добавил Федька. — Сытые, нарядные — непорядок!

— Решили колонну какую-нибудь уничтожить, — снова взял слово я. — Петро место для засады высмотрел — в теснине.

— Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, — ухмыльнулся Калюжный. — Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…

— Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, — влез Колька.

— Мягенькие, — веско заметил Федька.

— Ну и вдарили. Сперва — по водителям, — выдал свою реплику Хасанов.

— Фрицы и пикнуть не успели, — добавил Федька.

— Один успел, — поспорил Колька. — Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал — «а-а-а!» — так и обмер…

— Чего сразу обмер, — буркнул Федька с видом бывалого воина. — Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.

— Я к нему ползком, с пакетом, — частил Колька. — Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…

— Колька молодец, — сказал я. — Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.

Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».