Вечер был почти безветренный, уходящее за горы солнышко дарило остатки тепла и играло на ледяных шапках. Настроение было отличным, мужики готовились услышать давно желанную и успевшую обрасти сказочными подробностями историю — уселись поудобнее, кто-то закурил, кто-то захрустел сухарем и забулькал флягой.
— Во время последних минут обороны Севастополя наш ротный, капитан Кравченко, отдал приказ отступать в катакомбы — Севастополь и округа на них, считай, стоит. Капитан был ранен — ему попали в живот — и остался у входа с пулеметом и гранатами прикрывать отход. С ним, по личному решению, остался наш старшина — Кузьма Лукич Бережной. С нами ушли многие, но до выхода из катакомб получилось добраться только у нас, — указал на бойцов. — Политрук Семена Яковлевича Мальцева и бойца из соседней роты, Степана Лукича Гречаного. Последним погиб командир второго взвода, Реваз Бараташвили — ему прострелили ногу, и он хорошо потратил напоследок остатки диска ДП.
— Минута молчания! — тихо скомандовал Дзагоев.
Мужики сняли пилотки и фуражки. Помолчали.
— Реваз петь любил, — когда майор вернул на голову фуражку, вспомнил Колька. — Он и в конце пел — так, что ДП и не слыхать было!
Покивали.
— В общем — вышли, — взял слово Калюжный. — Через катакомбы в слепую для немца зону. Оборванные, раненые, почти без патронов и без жратвы. В горы ушли, решили, что мы теперь — партизаны.
— Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! — возмущенно добавил Федька. — Сытые, нарядные — непорядок!
— Решили колонну какую-нибудь уничтожить, — снова взял слово я. — Петро место для засады высмотрел — в теснине.
— Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, — ухмыльнулся Калюжный. — Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…
— Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, — влез Колька.
— Мягенькие, — веско заметил Федька.
— Ну и вдарили. Сперва — по водителям, — выдал свою реплику Хасанов.
— Фрицы и пикнуть не успели, — добавил Федька.
— Один успел, — поспорил Колька. — Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал — «а-а-а!» — так и обмер…
— Чего сразу обмер, — буркнул Федька с видом бывалого воина. — Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.
— Я к нему ползком, с пакетом, — частил Колька. — Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…
— Колька молодец, — сказал я. — Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.
Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».






