До околицы страусу оставалось шагов сорок, до леса за околицей ещё двести, а ловить в лесу птицу, которая бегает вдвое быстрее меня, дело безнадёжное и обидное.
И это, если она сумеет перепрыгнуть нашу электро-ограду. А если нет, то так и попрощаться с нашим Стахановцем можно.
А из-за крайнего дома вылетел страус номер два. Мы его так и прозвали. Второй.
На нём верхом сидел Булыч.
Как он туда забрался, я не видел, а спросить потом было не у кого.
Сидел он у самого основания шеи, вцепившись зубами в перья, уши ему прижало ветром назад, короткие рыжие лапы торчали в стороны.
Корги на страусе смотрится примерно так же уместно, как морж на велосипеде. Только вот морда у него при этом была совершенно спокойная. Ковбои в старых фильмах ездили с таким же выражением лица, и индейцы, кстати, тоже.
Второй нагнал беглеца шагов за десять.
Дальше они бежали рядом, ноздря в ноздрю, и я успел подумать, что может второй просто увязался за компанию?
Булыч прыгнул.
Прыжок вышел короткий и деловой, без всякой красоты. Пёс перелетел с одной спины на другую, проехался по перьям, поймал равновесие и сразу взялся за дело.
Сначала он сделал кусь. За длинную серую шею, на которой поместилось бы ещё три таких пса.
Стахановец не проникся.
Он бежал дальше, орал отчаянней, и до околицы ему оставалось всего ничего.
Тогда Булыч встал на задние лапы.
На спине бегущей птицы, посреди улицы, на глазах у половины деревни. И передними начал бить страуса по голове, коротко и часто, как боксёр по груше.
После чего последовал ещё один кусь, на этот раз за ухо. Причём не обычный кусь, а самый настоящий УПРАВЛЯЮЩИЙ КУСЬ. Зубы сомкнулись намертво, и дальше страус уже никуда не делся бы, даже если бы захотел.
Уха у страуса, если совсем честно, нет. Там дырка в перьях. Булыча такие тонкости не занимали.
Он потянул вправо.
Голова у птицы пошла следом за ухом, шея пошла следом за головой, а куда шея, туда в итоге и вся остальная птица. Стахановец повернул с улицы и сбавил ход.
Ещё один кусь за шею, и на этом всё закончилось.
Посрамлённый и совершенно успокоившийся, он развернулся и пошёл обратно на место, коротко переставляя ноги. Вид у него был побитый и расстроенный, но смирившийся.
А Второй всё это время шёл рядом.
Он не убегал, не мешал и не лез под ноги, просто держался в полушаге и наблюдал. А когда первый успокоился окончательно, второй начал ему что-то выговаривать по-страусиному.
Что именно, я не понял, языком не владею. Но интонация была такая, что и переводить не надо. Шипение, короткое щёлканье клювом, снова шипение, и всё это с наклоном головы. Стахановец слушал молча и смотрел себе под ноги.
Булыч посидел на спине, посмотрел на эту сцену сверху, гавкнул один раз для порядка и спрыгнул.
После чего потрусил к Соне делать лизь в нос.






