Он же тебя насквозь видит!
Я усмехнулся, глядя, как она нервно теребит мех медведя. Несмотря на весь свой праведный гнев и ужас, она не отпускала игрушку. Она буквально зарывалась пальцами в мягкий ворс, и я видел, как её взгляд то и дело соскальзывает на морду этого плюшевого гиганта. В ней боролись взрослая женщина, попавшая в капкан к бандиту, и маленькая девочка, которой никогда не дарили таких подарков.
— Нравится мишка? — я перехватил её взгляд, смягчая тон до почти нежного. — Не зря я его полгорода тащил в багажнике?
Лера на секунду запнулась. Гнев в её глазах на мгновение уступил место чему-то совсем другому — чистому, уязвимому. Она закусила губу, и я увидел, как на её ресницах заблестели слезинки. Черт, она была такой сильной со мной в моей квартире, такой холодной в университете, а сейчас — девчонка девчонкой. И эта её беззащитность била меня под дых сильнее любого кастета.
На душе вдруг стало на удивление тепло. Не то паскудное торжество, когда я выигрываю крупный банк, а какая-то новая, пугающая уверенность. Я не ошибся. Я знал, что ей зайдет. Я знал её лучше, чем она сама себя знала в этот момент. Она хотела этой сказки, даже если сказку принес сам черт.
— Артём... он огромный, — пробормотала она, на мгновение забыв, что должна меня ненавидеть. — Зачем ты это сделал? Это же... это слишком.
— Для тебя нет такого понятия «слишком», малая, — я протянул руку и аккуратно убрал прядь волос с её лица. Она вздрогнула, как от удара током, но не отшатнулась. — И не спорь со мной. Сейчас мы выйдем на кухню, сядем за стол, и ты будешь мило улыбаться. Расскажешь, какой я замечательный. Я буду самым приличным зятем в мире, обещаю. Главное — не паникуй и не выдавай нас. Я всё разрулю. Я всегда всё разруливаю, ты же знаешь.
— Зятем... — она едва не задохнулась от моей наглости. — Ты невыносим, Картамазов. Ты просто чудовище.
— Знаю. За это и любишь, — я подмигнул ей, хотя понимал, что про «любовь» это я загнул, чтобы позлить её еще больше. Хотя, глядя в её глаза, я уже ни в чем не был уверен.
Я слышал, как на кухне загремели тарелки — Валентина Николаевна вовсю хозяйничала, а Федор Иванович, судя по гробовой тишине, продолжал сидеть в засаде, затачивая ножи своим взглядом. Предстоял самый тяжелый ужин в моей жизни.
— Артём, Лерочка! Идите к столу, всё остынет! — донесся ласковый голос матери.
Я поправил воротник, глубоко вздохнул, стараясь отогнать привычные матерные обороты подальше в подсознание. Нужно было фильтровать базар так, как никогда раньше. Мы вернулись на кухню. Стол уже ломился от еды: домашние соленья, дымящаяся картошка с укропом, нарезка из домашнего сала, какие-то невероятно пахнущие грибочки.






