— Скоро двадцать четыре, — ответил я коротким кивком. — Жизнь рано заставила повзрослеть. В наше время, сами знаете, если зубы не покажешь — съедят.
— Молодой еще, а уже своё дело, — хмыкнул Федор Иванович, и в его голосе промелькнула тень уважения, смешанная с глубоким недоверием. — Коньяк хороший привез, понимаешь в этом деле. Но вот что я тебе скажу, Артём... Руки у тебя не как у директора офиса. Костяшки сбиты, шрамы на руках старые. На складах сам мешки таскаешь или с проверками часто в драки вступаешь? Или, может, боксом занимаешься на досуге?
Атмосфера за столом мгновенно стала свинцовой, тяжелой. Смех Валентины Николаевны смолк. Лера застыла, перестав дышать. Я почувствовал, как под столом её рука вцепилась в мою джинсу — она пыталась то ли поддержать меня, то ли остановить.
— Бывает, приходится и порядок наводить, — я не отвел взгляда ни на миллиметр. Мы сцепились взглядами, и в этот момент на кухне шла невидимая война. — Район у нас не самый спокойный, сами знаете. На производстве всякое случается: люди разные приходят, дисциплина иногда хромает. Приходится показывать, кто хозяин. Техника безопасности, она такая... иногда подводит.
Валентина Николаевна тут же засуетилась, разряжая обстановку, почувствовав, что разговор заходит в опасное русло:
— Ой, Федор, ну что ты в самом деле прицепился к мальчику! Как на допросе в милиции! Дай человеку поесть спокойно. Артём, попробуйте грибочки, сама мариновала, по осени в лесу собирали. Лерочка, ну что ты молчишь, как воды в рот набрала? Рассказала бы, как Артём за тобой ухаживает, какие цветы дарит.
Лера подняла глаза, в которых плескался первобытный ужас. Она посмотрела на меня, потом на отца. В её взгляде была мольба о спасении.
— Он... он очень внимательный, мам, — выдавила она, и её голос предательски дрогнул. — Всегда встречает после занятий, если поздно. Защищает меня. Я с ним... чувствую себя в безопасности.
Я усмехнулся про себя, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться от абсурдности ситуации. «Защищает». Если бы эти святые люди знали, что защищать её нужно в первую очередь от меня, от моих методов и от того шлейфа грязи, который тянется за мной по всему городу.
Федор Иванович снова наполнил стопки. Его рука была твердой, как гранит.
— За защиту — это правильно. Это по-мужски, — веско сказал он, глядя мне прямо в душу. — Дочь у нас одна. Единственная радость, свет в окошке. Мы с матерью жизнь на неё положили, чтобы она в люди вышла, чтобы чистой была. Если кто обидит, если кто посмеет этот свет погасить — я из-под земли достану и хребет переломаю собственноручно, невзирая на чины, деньги и твою «логистику». Понимаешь меня, Артём? Я не шучу.






