Рома спрашивает его совета, а Николай Петрович с охотой ему помогает. И мое молчание, это…как своеобразный стыд за то, что в моей жизни такого никогда не было…
Во-вторых, я просто не знаю как сказать. Казалось бы, что может быть проще? Но слова не идут. Я их попросту забываю. Мне удалось кое-что рассказать ему, и этого уже много. Ни один в жизни человек не знает столько, сколько я вытолкнула из себя, насколько сильно я открылась Роме. Только мои братья, конечно, но они…не в счет. Они же были рядом, они сами все видели…
Поэтому я мотаю головой, прижимая простынь к обнаженной груди.
- Просто кошмар…сейчас все пройдет.
Рома на меня не давит. Мне кажется, что он знает, с чем связано мое состояние, хотя…скорее всего, это просто паранойя. Один из тех моментов, когда с тобой случается что-то плохое, а потом ты идешь по улице или сидишь в школе, и тебе чудится, будто бы все оборачиваются и смеются.
Лица их еще превращаются в оскалы…
Но его никогда не превращалась. И даже сейчас оно прекрасно…
Рома тянет меня на постель, обнимает. Крепко-крепко, и здесь так тепло, здесь так безопасно…
Будто бы ни один кошмар ко мне никогда больше не приблизится!
Его сердце мерно и тихо, но так сильно бьется! Как у бойца. Как у воина…
- Я буду здесь. Я буду рядом, моя девочка, - шепчет он хрипло, - Не бойся. Ни один кошмар к тебе и близко не подойдет…
На глазах выступают слезы. Здесь, на краю мира, в райском месте я чувствую себя такой счастливой! И не из-за роскоши или, собственно, райского места, а из-за него…
- В детстве… - вырывается еле слышное, - Мы с братьями гуляли в парке…Там был пруд. И отец с его компанией…
Руки Ромы напрягаются, дыхание становится прерывистей и суше. Я жмурюсь до боли в глазах и тянусь к нему ближе. Утыкаюсь носом в грудь, чтобы так продолжить свой рассказ. Мне кажется, что так он, возможно, ничего не услышит.
Но он слышит…
- Он знал, что я не умею плавать, и решил меня «научить», - тараторю, слова разбивает только ядовито сломанный смешок, - Там было что-то вроде пристани. Старой, железной хрени, откуда старшие всегда ныряли на спор. Отец потащил меня туда, а потом спихнул вниз. Когда я начала тонуть и пыталась вынырнуть, он толкал меня обратно длинной палкой. Меня вытащил наш соседи, но иногда мне кажется, что я все еще задыхаюсь, а вода вокруг…просто поглощает меня, пока эта гребаная палка снова и снова толкает меня в грудь.
Я замираю.
Рома молчит. Только его сердце бьется часто-часто. И глухо. Зло. А я не знаю, что хочу услышать...пока он не говорит:
- Надеюсь, в аду его жарят на всех возможных сковородках и копят везде, где только можно коптить ублюдков.
Из груди вырывается тихий смешок. Я роняю слезы ему на грудь, а когда он чуть отстраняется — поддаюсь.
Рома смотрит мне в глаза серьезно.






