Сначала Татьяна — заскочила в комнату, пахнула на меня острым ароматом итальянских духов, которые на 8-е марта ей подарили в больнице, ухмыльнулась, посмотрев в мою сторону, и, не сказав ни единого слова, убежала на кухню. Потом Лариса — развесила на спинке стула
влажный купальник, выстрелила в меня огнедышащим взором и что-то шепнула Полине на ухо. Полина выпорхнула из кресла, и девочки вышли из комнаты, оставив меня один на один с кровожадной депрессией и радужными мыслями о самоубийстве.
Мне выделили еще полчаса спокойного пребывания на диване в тягостных размышлениях о никчемности всей моей жизни. Потом в комнате появилась Татьяна. Следом за ней — Валера.
— Что, юродивый, как самочувствие? — поприветствовал он меня и с ходу опустился на стул, впечатав в широкую спину влажный Ларисин купальник. Татьяна устроилась у меня в ногах на диване.
— Разговор будет недолгим и, думаю, продуктивным, — как кирпичом, стукнула она этой фразой по моей больной голове. Валера удовлетворенно хихикнул.
Но разговора не получилось. Он превратился в монолог Татьяны, не такой гладкий и гениальный, как у Пушкина, но зато сверхэмоциональный и убийственный для меня. В монологе говорилось о том, что я довел семью до полного краха. Я сделал из Татьяны старуху, — а ведь ей только тридцать три года, — а из девочек — неврастеничек и оборванок. Я давно уже полностью деградировал, и мне место в клинике Скворцова-Степанова или, еще лучше, в
Кунсткамере. В заспиртованном виде. В своей, так сказать, стихии.
Нарыв долго зрел и наконец прорвался. У Татьяны не осталось никаких физических сил тянуть на своем горбу троих иждивенцев, никаких моральных сил существовать в одном грязном хлеву вместе с вонючим животным, которое умеет только жрать водку и притягивать к себе неприятности, последняя из которых — с осетинами — переполнила чашу терпения.
А я не способен не только встать на защиту семьи, я даже не пытаюсь что-либо предпринять для этого. В то время как Татьяне каждый день угрожают, а Лариса давно боится выйти из дому.
— Я говорила этому Магоматову, — ломала руки Татьяна, — чтобы они оставили меня и девчонок в покое, чтобы все спрашивали с тебя. Я даже просила, чтобы они тебя куда-нибудь увезли, чтобы тебя прибили. Но они только смеются и грозятся, что с твоими долгами будем расплачиваться мы. Страшно сказать, но Салман предупредил меня, что за эти долги он возьмет Ларису в наложницы. А если я обращусь в милицию, то нас всех перережут, и никто не найдет даже следа. Я не могу больше жить на вулкане, у меня давно язва желудка. Мне нужен защитник, опора, мужик, наконец, потому что ты, импотент, ни на что не способен уже больше трех лет. А я молодая! Я еще молодая!
Все сводилось к тому, что на мое место готовится заступить Валера.






