Она не узнает… Никак… И до поворота там совсем ничего… И звук у них тихий, не поймет она вслепую, что их там две…
Фары в боковом зеркале были все ближе. Ослепительно-яркие. Глаза резало, и все вокруг нас – кусты по бокам, дорогу далеко вперед – осветило как днем. Только длинная
тень от нашей фуры осталась темной.
Если бы мы стояли кабиной в ту сторону, лучи фар проткнули бы кабину насквозь, высветили все до мельчайших подробностей, а окна здесь такие широкие и сиденья так высоко, что черта с два пригнешься…
Я видел, как Виктор вжался в спинку, да и я подобрался, будто это могло что-то изменить…
Тень от нашей фуры стала чернее, уже, и медленно ползла в сторону – черная стрелка часов.
Виктор стиснул мою руку, и я его понял. Закрыл глаза, заставил себя расслабиться. Выкинуть из головы все-все-все… Лишь свет за веками, да и тот далекий и неважный…
Свет за веками пропал на секунду, и я знал, что это значит: первая машина начала поворот. И тут же вспыхнуло снова – первая машина повернула, нас окатило светом фары второй. Снова стемнело. На этот раз окончательно.
Я еще старался быть тише воды,
ниже травы, но Виктор уже шевелился. Мотор фуры заворчал глубоким, низким басом, вся машина мелко-мелко затряслась.
Я открыл глаза. Рука сама потянулась к козлорогому.
Грудная дрожь мотора пробирала всю машину, все мое тело. Виктор дернул рычаг передач, потянул огромный руль. Фура взревела и круто пошла в разворот.
Дрожь и рев пронзали всю машину, все вокруг. Только бы у них в машинах не было открыто ни одно окно… Если все закрыто, то звукоизоляция там в машинах отменная, не должны услышать…
Все разгоняясь, мы уже почти поравнялись с поворотом.
Я крутил ручку на дверце, опуская стекло, до самого предела, и рев моторов ворвался в кабину вместе с вонью солярной гари и холодным ветром. Шлепнул по лицу так, что перехватило дыхание.
Виктор вильнул влево и тут же по широкой дуге, бухнув колесами по выступу новой дороги так, что нас швырнуло в креслах, – вправо. Вписываясь в поворот по широкой дуге, не сбавляя входа, продолжая разгоняться, выжимая из дизеля все, что он мог дать.
Далеко
впереди – красные светлячки габариток, почти рубиновые. Чуть елозят туда-сюда. Уже паркуются на выступе обрыва!
Где-то там же, только правее, невидимые в темноте ворота пансионата… И, надеюсь, кое-что еще.
К красным светлячкам прибавилось пятно желтого света – распахнулась дверца машины. И у второй. Поверх света скользнули черные силуэты. Открывались еще дверцы…
– Давай! – крикнул я, пытаясь перекричать рев, рвавшийся в окно.
Если дверцы открылись, они нас уже слышат. И чертова сука уже…
Налетел холодок, мазнул по вискам. Еще далекий, слабый, но уже цепкий, как беличьи коготки.
– Давай же! – крикнул я.
Виктор врубил фары.






