Появляется Зинаида в мерцании софита, словно видение, призрак:
Прекрати приходить ко мне каждое утро
мертвецы до рассвета уходят всегда
мертвецы появляются вечером только
прыгают в сад залезают на окна
прячутся в листьях ползут по деревьям
чтобы видеть оттуда что в доме творится
То под видом бродяги приходишь ко мне
а то как старьевщик стучишься с вопросом
а нет ли чего у меня для тебя?
Но чаще всего ты приходишь как нищий
как слепой изменяешь свой голос
подайте слепому
но мне под лохмотьями рана видна
и нож кривоострый мне виден в груди
и два глаза под стеклами черных очков
упорно разглядывающие меня всей чернотою
смерти
и в протянутой голой ладони твоей
открывается мне мое будущее включая
мое настоящее.
– Зинаида! Зиночка!
– М. делает слабую попытку задержать призрак призрак жизни.
Кулешов именем РСФСР был приговорен к высшей мере наказания: смерти.
М.
– один, зал пуст и гулок, великий крысиный инстинкт заставил всех бежать, но никто не понимает истины: убежать от догм, предначертанных усыхающей рукой вождя, нельзя, равно как нельзя убежать от самого себя.
– Сигизмунд!.. Черт! Опять все кругом повымерло?.. Эй?!
– кричит М., доказывая свое существование.
– Кто тут? Мастер? Сердце?
– Дирижер суетится, вылезая из оркестровой ямы.
– Врача?
– Старательно жует.
– Не надо врача. Куда всех черт унес?
– Как куда? Обед. Ты ж сам распорядился: обед!
– Кто же на сытый желудок?..
Эх, вы!..
– Извини, жрать всегда хочется. И при Царе-батюшке, и при диктатуре... Господи, прости!
– Крестится, осматривается.
– Я вот, маэстро, долгую жизнь прожил, а все одно не понимаю - зачем все это надо было?
– Что?
– Ну, Царя-батюшку того... ликвидировать... Чтоб другого... Батюшку... Тсс!
– Сигизмунд? Ты чего... хлебнул... к обеду?..
– Хлебнул. Для храбрости. Устал бояться. У-у-устал!
– Ты бы, родной, от греха подальше... Прикорнул, что ли.
– Нет-нет, я все понимаю; а этого никак не понимаю. Все вроде бы уйдем в землю... в навоз...
– Сигизмунд!
– Мэтр! У меня тут... осталось...
– Дирижер скатывается в оркестровую яму и тут же лезет назад, держа над головой ополовиненную коньячную бутылку.
– От сердца очень даже помогает. Пять капель.
– Ох, Сигизмунд!
– Сегодня можно. Генеральная не каждый день.
– Всматривается в глубину сцены, кричит: - Эй, третьим будешь? О Господи, прости еще раз! Ты знаешь, каким я от страха храбрым стал? Сам себе удивляюсь. Давай за тебя, Мастер. За вечного тебя! Ты у нас один такой остался.
– Давай за всех нас, Сигизмунд! Пять капель!
– Поднимает стакан к глазам.
– Жаль, что мы не деревья. Когда их рубят, они умирают стоя.
– Вот за это я тебя и люблю, маэстро!
– Дирижер
залпом выпивает.
– За образность! За то, что ты... ты хорошее дерево. Ты... ты... тополь. П-п-пираменд... пппирамидальный!.. Тьфу ты!.. Вот какой!.. Нет!..






